Утка заняла своё место в духовке — золотистая, натёртая травами, обещающая тот самый уютный вечер, о котором Вера мечтала последние две недели. Она вытерла руки о фартук в мелкий цветочек — тот самый, что Денис называл «деревенским очарованием» — и подошла к окну.
За стеклом серый ноябрьский день, но Вера его не замечала. Она смотрела сквозь — туда, где через два часа, как всегда, у тротуара затормозит знакомая серая «Шкода», и из неё выйдет Он. С сумкой через плечо, слегка уставший, но обязательно улыбающийся.
Нет, у неё не было никакого официального праздника. Календарь пустовал, красным отмечены только какие-то государственные даты, не имеющие к их семье никакого отношения. Но каждое возвращение Дениса из командировки Вера считала маленьким, самым сокровенным, самым любимым праздником. Таким, который не нуждается в фанфарах и гостях. Таким, где главное блюдо — не утка, а тихий разговор на кухне, когда дети уже спят, и можно наконец прижаться к родному плечу и выдохнуть ту тревогу, что копилась всё это время внутри.
Они были вместе уже больше десяти лет. Десять лет — цифра, от которой веет чем-то солидным, устоявшимся, почти скучным. Но Вера помнила тот вечер, когда всё началось, с пугающей ясностью, будто это было вчера.
Она впервые увидела Дениса в гостях у брата. Тот вечер не предвещал ничего особенного — обычные посиделки, обычные люди, обычные разговоры о работе и погоде. А потом открылась дверь, и вошёл Он. Молодой, перспективный, с лёгкой усмешкой в глазах, которая заставила Верино сердце сначала замереть, а потом забиться с такой бешеной силой, что она испугалась — не слышат ли окружающие этот грохот в её груди.
С тех пор она потеряла покой навсегда.
Денис ответил взаимностью. Они оба поняли через несколько часов знакомства — не тогда, когда пили чай, и не, когда смеялись над дурацкими историями из детства. А в тот самый миг, когда их взгляды встретились и что-то щёлкнуло, словно замкнуло два провода, предназначенных друг для друга. Это была та самая настоящая любовь, которая приходит один раз в жизни и, к сожалению, не ко всем.
Вера улыбнулась воспоминаниям, провела пальцем по холодному стеклу, оставив на нём влажный след.
— Мамуль, папа уже подъехал? — в дверях кухни возникло сонное, ещё не умывшееся лицо шестилетней Анечки. Девочка тёрла кулачком правый глаз, левым щурясь от яркого света.
Вера обернулась, и её лицо само собой расцвело той мягкой, тёплой улыбкой, которая появлялась только при виде дочери.
— Нет, доченька, но скоро должен быть. Буквально с минуты на минуту.
Она подошла, присела на корточки, поцеловала Аню в макушку — пахло подушкой, детским шампунем и чем-то невероятно родным.
— Ты тоже соскучилась?
— Очень, — тяжело, по-взрослому вздохнула девочка. — Он ведь обещал мне щенка привезти.
— Обещал — значит, привезёт. Ты же знаешь, что наш папа сдержит слово. Беги в комнату, я скоро к тебе приду.
Аня, получив обещание, удовлетворённо кивнула и, шлёпая босыми пятками, скрылась в коридоре. Вера выпрямилась, поправила выбившуюся из пучка прядь волос и снова взглянула на часы.
И в этот момент что-то внутри неё дрогнуло.
Она не могла объяснить, что именно произошло. Какое-то смутное беспокойство. Денис должен был быть дома уже час назад. Дорога от соседней области — всего два часа езды. Он звонил несколько часов назад, счастливый, возбуждённый, сообщил, что купил Анечке щенка овчарки — того самого, о котором девочка мечтала полгода, — и выезжает домой.
С того разговора прошло больше четырёх часов.
Вера взяла телефон. Пальцы двигались автоматически, набирая знакомый номер, а в голове уже звучали оправдания — ну мало ли, пробки, может, заехал куда-то по дороге, может, телефон разрядился. Она не хотела признаваться себе в том, что чувствовала на самом деле. Но душа — не подвластная разуму часть человека — уже знала. Она чуяла беду за версту, как зверь чует лесной пожар. Вера никогда не верила в женскую интуицию, считала её выдумками для тех, кто не привык мыслить логически. Но сейчас, прижимая трубку к уху и слушая длинные гудки, она поняла: её душа уже прощается.
— Слушаю, — рявкнул в трубке чужой, низкий, пропитанный табаком мужской голос.
У Веры подкосились ноги. Это случилось мгновенно — будто кто-то невидимой рукой выбил из-под неё опору. Мир качнулся, и она едва успела схватиться за край стола, чтобы не рухнуть на пол. Глаза застелило чёрной пеленой.
— Кто это? Говорите, — нетерпеливо повторил незнакомец.
Вера присела на пуфик у окна — тот самый, на котором они с Денисом любили сидеть по вечерам, когда дети засыпали и наступало их время.
— Передайте Денису трубку, — прошептала она, и голос её прозвучал так тихо и надломленно, что она сама себя не узнала. — Я его жена.
В трубке повисла пауза. А потом тот же голос, но уже мягче, осторожнее — как если бы говоривший понял, что ему предстоит разбить чью-то жизнь одним предложением:
— С вами разговаривает лейтенант патрульной полиции Игорь Шереметьев.
Вера зажмурилась. Внутри неё что-то отчаянно, цеплялось за надежду.
— Что с Денисом? Он в больнице?
— Нет, — лейтенант закашлял, словно ему вдруг стало трудно дышать. — Вам необходимо приехать на опознание.
— Куда? — переспросила Вера. Голос её прозвучал странно спокойно, даже отстранённо. Будто она спрашивала, как проехать в ближайший супермаркет.
— На опознание, — повторил лейтенант, и в его голосе проскользнуло раздражение — то самое, которое появляется у людей, вынужденных повторять одно и то же по десять раз. — Запишите адрес.
Она записала. Механически, почти не глядя, вывела на клочке бумаги буквы и цифры, которые ничего не значили для её затуманенного сознания.
А потом положила трубку и села.
Час. Может, больше. Вера сидела на пуфике, не шевелясь, уставившись в потолок. Она отказывалась что-либо понимать. Мозг, этот верный слуга, вдруг взбунтовался и наотрез отказался обрабатывать информацию. Он просто не хотел осознавать то, что она услышала от постороннего человека.
В голове звенели слова. Заезженная пластинка, которая прокручивалась снова и снова, всё быстрее, всё навязчивее:
— Вам необходимо приехать на опознание... на опознание... на опознание...
Внезапно смысл этих слов — страшный, окончательный, не оставляющий ни единой лазейки — пробил броню отрицания.
Вера сползла с пуфика на колени. Опустилась на холодный пол, обхватила себя руками и завыла. Не заплакала — завыла, как волчица. Этот звук, низкий, гортанный, полный первобытной, нечеловеческой боли, вырывался из груди помимо её воли.
На кухню, шлёпая босыми ногами, вбежала испуганная Аня.
— Мамочка, ты ударилась? Почему ты кричишь и плачешь? — девочка подбежала, пытаясь обнять мать за плечи, заглянуть в лицо.
Вера резко подняла голову. Сквозь пелену слёз она увидела испуганные глаза дочери — такие же серые, как у Дениса. И от этого стало ещё больнее.
— Да, ударилась, — пробормотала она, отстраняясь. — Иди к себе. Не мешай.
Голос прозвучал грубее, чем она хотела. Но сейчас у неё не было сил на нежности.
Аня всхлипнула — обиженно, недоумённо — и побежала прочь. Девочка не могла понять, что случилось с её весёлой, всегда улыбающейся мамой. Та, которую она знала, куда-то исчезла, а на её месте осталась чужая женщина с красными глазами и голосом, полным льда.
Малышка забралась на подоконник в своей комнате, прижалась лбом к холодному стеклу и стала смотреть вниз, на дорогу. Она всё ещё ждала папу. Она не знала, что папа уже никогда не приедет.
Вера с трудом поднялась, опираясь о стены. Тело стало чужим, непослушным — каждая мышца болела, каждое движение давалось с невероятным усилием. Она взяла телефон, нашла в списке контактов «Света — соседка» и нажала вызов.
— Алло, Света? — её собственный голос прозвучал безжизненный, выстуженный.
— Вер, привет! Что случилось? — в трубке зазвучал бодрый, ещё не знающий беды голос подруги.
— Зайди, пожалуйста. Мне необходимо отлучиться на час. Сможешь приглядеть за Аней?
— Да, конечно. А что стряслось? Это у вас в квартире кричал кто-то?
Вера ничего не ответила. Молча положила трубку.
Что она могла объяснить? Как можно объяснить то, что сама ещё не осознала? Ей хотелось одного — скорее поехать по тому адресу, который продиктовал полицейский, и убедиться, что это ошибка. Что Денис жив и здоров. Что произошло какое-то глупое, дурацкое недоразумение, и через час она будет смеяться над своей паникой, прижимаясь к его груди.
Она оделась, не глядя в зеркало. Взяла ключи, сунула в карман скомканный клочок с адресом. В прихожей остановилась, прислушиваясь — из комнаты доносилось тихое, надрывное всхлипывание. Аня всё ещё плакала, обиженная на мать, не понимающая, почему её оттолкнули.
«Прости меня, маленькая», — мысленно прошептала Вера. — «Я всё объясню потом. Когда сама пойму».
Она вышла в подъезд, и дверь за ней захлопнулась.
Таксист всю дорогу пытался заговорить с ней. Сначала спросил про погоду, потом — не тяжело ли в такую рань, потом ещё о чём-то, о чём Вера даже не запомнила. Она сидела на заднем сиденье, прижав к груди сумку, и смотрела в окно на мелькающие фонари. Город жил своей обычной жизнью — люди спешили по делам, машины сигналили в пробках, где-то играла музыка. Мир продолжал вращаться, будто ничего не случилось.
Она вышла из такси у здания, которое ничем не отличалось от соседних — серое, неприметное, без вывески. Такие строения обычно не привлекают внимания. Люди проходят мимо, не догадываясь, что внутри происходит что-то важное.
У входа стояли двое в форме. Курили, о чём-то оживлённо говорили, смеялись. Вера подошла ближе — ноги её почти не слушались, она двигалась как во сне, медленно, невесомо.
— Добрый вечер, — начала она и запнулась. Слова застряли в горле, не желая выходить наружу. — Мне сказали приехать сюда на...
Она не смогла произнести это слово.
— Вы Вера Владимировна? — догадался один из мужчин, тот, что повыше, с усталыми глазами. — Мы с вами разговаривали по телефону час назад. Я лейтенант Шереметьев.
Вера кивнула. Она не помнила его голос — в тот момент она вообще мало что помнила.
— «Опель» вашего мужа был обнаружен два часа назад, — продолжил лейтенант, глядя куда-то в сторону, избегая её взгляда. — Автомобиль съехал в кювет и врезался в дерево. К сожалению... шансов не было ни у кого.
Вера вдруг почувствовала, как внутри неё что-то загорелось. Странное, почти истерическое облегчение.
— «Опель», — повторила она, и голос её дрогнул, но уже от надежды. — Я так и знала, что это ошибка. У моего мужа автомобиль другой марки. У него «Шкода», серая.
Лейтенант нахмурился, открыл рот, чтобы что-то сказать, но в этот момент дверь морга распахнулась, и на пороге появился человек, которого Вера совершенно не ожидала увидеть.
Мужчина. Высокий, с резкими чертами лица, с той особенной, восточной внешностью, которая запоминается с первого взгляда. Вера узнала его сразу — это был Руслан, муж Алины, с которой Денис работал. Они встречались совсем недавно — на новогоднем корпоративе, в ресторане, где звучала музыка и все смеялись, и жизнь казалась такой простой и понятной.
Тогда, на корпоративе, Руслан поражал всех. Женщины шептались о нём за спиной, мужчины — тоже. Галантный, харизматичный, с той уверенной улыбкой, которая бывает у людей, привыкших всё контролировать. Он танцевал с Алиной, и они смотрелись как картинка из глянцевого журнала.
Сейчас от той картинки не осталось ничего.
Руслан вышел на крыльцо, пошатываясь. Лицо его было серым, опухшим, глаза — красными, как у человека, который плакал долго и безуспешно. Он увидел Веру и остановился.
— Вера, здравствуйте, — прошептал он. Голос его звучал хрипло, будто он проглотил наждачную бумагу. — Не ходите. Не нужно.
Он подошёл, обнял её за плечи — крепко, почти больно — и уткнулся лицом в её плечо. И заплакал. Не мужскими скупыми слезами, а так, как плачут беспомощные дети — навзрыд, взахлёб, не стесняясь и не скрывая.
В тот момент Вера поняла.
Всё.
Окончательно.
Бесповоротно.
Никакой ошибки не было. Денис не ездил один. Он отправился в ту командировку с Алиной — она нужна была ему как специалист, как коллега, с которой они работали над проектом уже полгода. И именно ей принадлежал тот проклятый «Опель», о котором говорил полицейский.
Вера стояла посреди двора морга, обнимая плачущего мужчину, и чувствовала, как земля уходит из-под ног.
Они сидели в сквере уже третий час.
Вера потеряла счёт времени — может, прошло два часа, может, пять, может, целая вечность. Моросящий дождь, мелкий и противный, пробирался под воротник куртки, но она не чувствовала холода. Холод был внутри — такой глубокий, что никакая одежда не могла от него спасти.
Руслан сидел рядом, свесив голову, и молчал. Его дыхание было тяжёлым, прерывистым — каждые несколько минут он судорожно вдыхал, будто пытался надышаться заново. Но воздух, похоже, не приносил облегчения.
Несколько часов назад жизнь остановилась для этих двоих. Они потеряли самых близких, самых любимых людей. Потеряли навсегда. И мир вокруг них этого не заметил — он продолжал жить своей равнодушной, безразличной жизнью. Где-то горел свет в окнах, кто-то смеялся, кто-то ругался, кто-то вёл ребёнка за руку домой. А они сидели на мокрой скамейке и не знали, как теперь дышать.
— Как же так, Вера? — голос Руслана прозвучал глухо, будто из-под земли. — Как же так?
Она не ответила. Что можно было ответить?
— Я не знаю, как войду в дом, — продолжал он, не поднимая головы. — В дом, где больше никогда не услышу смех Алины. Как я посмотрю в глаза детям? Что им скажу?
Вера закрыла глаза. Перед внутренним взором возникла картина — их гостиная, диван, на котором Денис любил читать Ане на ночь. Книги, разбросанные игрушки, его чашка на столике — он всегда забывал её убрать. Всё это было там. А его — нет.
— То же самое, — прошептала она. — Пока я сижу здесь, на этой скамейке, мне кажется, что Денис дома. Что он ждёт меня, выглядывает в окно. Я не представляю, как мне жить без него.
Вера зарыдала. Не так, как час назад на кухне — тогда это был животный, бессознательный крик. Сейчас слёзы текли тихо, беззвучно, и в них не было ничего, кроме пустоты. Пустоты, которую никто и никогда не сможет заполнить.
Только сейчас, в этом мокром, тёмном сквере, она поняла одну страшную истину. Можно пережить любую беду. Любую. Бедность, предательство, болезнь, развод. Всё это перемалывает человека, но не ломает до конца. Кроме одного. Невозможно пережить и принять смерть близкого человека. Это то горе, которое никогда не забудется. Оно не лечится временем, как уверяют все эти умные книги и сочувствующие родственники. Оно просто меняет форму — становится частью тебя, врастает в кости, в кровь, в каждую клетку.
И его ничем невозможно исправить.
— Я провожу тебя, — через силу произнёс Руслан, поднимаясь.
— Не нужно, я сама, — ответила Вера и, поднявшись со скамейки, побрела вдоль аллеи.
Она не оглядывалась. Не потому, что не хотела — просто не могла. Каждое движение давалось с трудом, будто она тащила на себе неподъёмный груз. Но Руслан не стал её удерживать. Он понимал: сейчас каждому из них нужно побыть одному. Один на один со своей бедой, которая не знает жалости.
Вера вышла на освещённую улицу, свернула за угол. Дождь усилился — холодные капли били по лицу, смешиваясь со слезами. Она не ускоряла шаг. Ей было всё равно — промокнет ли она, замёрзнет ли, упадёт ли. Ничто уже не имело значения.
Руслан, оставшись на скамейке, посидел ещё немного. Потом встал, отряхнул брюки — жест, ставший бессмысленным, потому что они уже вымокли насквозь — и медленно побрёл за Верой, соблюдая расстояние. Он знал, что одинокой женщине опасно ходить ночами. Но не мог заставить себя догнать её. Не сейчас.
Убедившись, что Вера вошла в подъезд, Руслан постоял ещё несколько минут, глядя на тёмные окна. Где-то там, на пятом этаже, горел свет в одной из квартир. Наверное, та самая соседка, Света, всё ещё ждала Веру. Не зная, что та вернулась уже совсем другим человеком.
Руслан развернулся и, ссутулившись, побрёл в сторону дома. Мысли в его голове путались. Он и Алина поженились восемь лет назад. Восемь лет — целая жизнь, вместившая в себя столько, что хватило бы на несколько романов. Сразу после свадьбы пошли дети. Максим и Леночка — погодки, почти неразлучники, вечно ссорящиеся и вечно обнимающиеся.
Они недавно переехали в новый дом — просторный, светлый, с большими окнами и садом, где он обещал детям построить качели. Руслан тогда казался себе королём мира. Тридцать пять лет, любимая женщина, замечательные дети, дом — полная чаша. Живи и радуйся.
Он никогда не думал, что в один миг можно потерять всё. Не только дом и деньги — это ерунда. А тягу к жизни. Желание просыпаться по утрам, пить кофе, смотреть на закат. Всё это умерло вместе с Алиной.
Руслан не понимал, за что ему это. Он не делал ничего плохого. Не убивал, не воровал, не предавал. Жил честно, работал, любил. За чьи грехи ему приходится так тяжело расплачиваться?
Эти вопросы не имели ответов. И никогда не будут иметь.
— Руслан, горе-то какое!
Голос, бодрый и приторно-сладкий, ворвался в его мысли, когда он подходил к калитке собственного дома. Руслан поднял голову и увидел Ирину — сестру Алины. Эффектная блондинка, всегда идеально уложенная, всегда в дорогой одежде, бросилась ему на шею с наигранной страстью.
— Ира, хоть сейчас не играй, — процедил он, отстраняясь. Голос его прозвучал грубо, зло — он и сам не ожидал от себя такой резкости. — Ты не в театре.
Ирина отшатнулась, будто её ударили. Глаза её округлились, в них мелькнуло что-то — обида? Злость? Руслан не успел разобрать.
— Что ты несёшь? — воскликнула она, и в голосе её послышались фальшивые нотки скорби. — У меня горе! Погибла моя сестра!
— Это ты виновата, — вырвалось у Руслана прежде, чем он успел подумать. — Именно ты подарила ей тот проклятый автомобиль.
Он сам не знал, зачем это сказал. «Опель» действительно был подарком Ирины — на день рождения, два года назад. Но винить её в том, что машина разбилась... это было несправедливо. Нелогично. Просто внутри него клокотала ярость.
— Пошла вон! — рявкнул он, открывая калитку и захлопывая её перед носом у Ирины.
Но та не ушла. Она стояла за забором, бледная, растерянная — впервые Руслан видел её такой. Без маски, без привычной уверенности.
— Руслан, прости, — тихо, совсем не театрально произнесла она. — Сама не пойму, что на меня нашло. Нам сейчас нужно держаться вместе. У Алины двое детей сирот осталось. Мать больная. Мы должны объединиться и поддержать друг друга.
Руслан молчал, вцепившись в ручку калитки.
— Проходи, — буркнул он наконец, отступая в сторону. — При детях ни слова. Я утром отвезу их к своим родителям. Слишком малы они, чтобы знать правду.
— Хорошо, — смиренно кивнула Ирина и шагнула во двор.
Руслан никогда не любил сестру жены. Это было странное, труднообъяснимое чувство. Ирина вроде бы выглядела доброжелательной, всегда улыбалась, говорила приятные вещи. Но эта улыбка... в ней было что-то неправильное. Она напоминала оскал — не хищный, нет, скорее трусливый. Оскал шакала, который готов разорвать добычу, но боится подойти слишком близко.
В глазах этой красивой женщины всегда читался холодный расчёт. В них никогда не было тёплого, живого огонька. Руслану казалось, что Ирина не знает, что такое доброта и сострадание. Она умела их изображать — и делала это виртуозно. Но чувствовала ли она на самом деле?
Сейчас, когда погибла её сестра, Ирина даже слезинки не выпустила из глаз. Ни одной.
Руслан никогда в жизни не плакал. Его учили, что мужчины не плачут, что слёзы — это слабость, а слабость — это смерть. Но сегодня даже он, стальной, несгибаемый человек, не смог сдержать слёзы. Они душили его, когда он смотрел на спящих детей, когда брал в руки Алинину расчёску, когда вдыхал запах её духов, оставшийся на подушке.
А Ирина всё так же ходила по дому, изображая скорбящую особу. Всхлипывала в нужные моменты, прижимала платок к глазам, произносила правильные слова. Но Руслан видел — внутри неё пустота. Такая же пустота, как в нём самом, только другого рода. В нём пустота была от боли. В ней — от отсутствия всякой боли.
Он не знал тогда, что эта пустота — страшнее любой ненависти.
Всё дальнейшее происходило для Руслана и Веры словно во сне. Тяжёлом, из которого невозможно проснуться.
Родственники, приятели, соболезнования. Бесконечный поток лиц, имён, рукопожатий. Все что-то говорили, пытались внушить, что нужно время, что скоро станет легче. Но легче не становилось. Наоборот, с каждым днём приходило трезвое, беспощадное осознание: случилось непоправимое. Ничего уже не исправить, не вернуть, не забыть.
Время не лечит. Оно просто приучает жить с болью.
Руслан вышел из ворот кладбища, похороны Алины прошли — он настоял, чтобы всё было тихо, без лишних людей. Только самые близкие. Только те, кто действительно любил её.
Он шёл, не разбирая дороги, и почти столкнулся с худенькой женщиной, которая стояла у входа, глядя в одну точку. Её лицо было бесцветным — не бледным, а именно бесцветным, будто из него выкачали все краски. Руслан с трудом узнал в ней Веру — ту самую цветущую, роскошную красавицу, которая на новогоднем корпоративе затмевала всех вокруг.
Всего за три дня Вера превратилась в высохшую, несчастную тень. Она постарела лет на десять — под глазами залегли тени, губы потрескались, волосы висели безжизненными прядями.
— Вера, у вас тоже сегодня похороны? — спросил Руслан, беря её за руку. Пальцы её были ледяными.
— Да, — ответила она хрипло, не поднимая глаз.
— Держись, дорогая, — сказал он и вдруг почувствовал, что эти слова — пустые, ненужные. Ничего они не меняют. — Я понимаю, как тебе плохо.
— Тебе звонил сегодня следователь? — спросила Вера без всякого выражения.
— Нет. Я телефон ещё вчера выключил. Постоянно звонят партнёры. Им-то всё равно, что у меня горе, у них бизнес.
Вера подняла на него глаза. В них было что-то такое, от чего Руслан похолодел.
— Он сказал, что авария была не случайна. Просил зайти на днях к нему. В автомобиле твоей жены были перерезаны тормоза.
Руслан замер. Слова её долетали до него сквозь вату, но смысл пробивался, острый, как нож.
— Руслан, кто это сделал? — голос Веры дрогнул, сорвался. — Причём здесь мой Денис? За что его убили?
Она упала на колени прямо в грязь — на кладбищенскую землю, ещё свежую. Закрыла лицо руками и зарыдала. Эти рыдания были страшнее всего, что Руслан слышал за последние дни. В них не было ничего, кроме чистой, беспримесной агонии.
Он поднял её, прижал к себе. Хотел что-то сказать, утешить — но понимал, что это сейчас никому не под силу. Слова бесполезны. Утешения бесполезны. Есть только боль, и она будет длиться вечно.
— Я найду их, — прошептал Руслан ей. Голос его звучал глухо, но в нём была сталь. — Найду и накажу. Обещаю.
Вера не ответила. Она продолжала плакать, и её слёзы пропитывали его пиджак.
Вера проснулась утром, выглянула в окно — и перевернулась на другой бок. Закрыла глаза.
Она каждую ночь видела Дениса во сне. Там он был живой. Улыбался, разговаривал, обнимал её. И она была счастлива — по-настоящему, полноценно, так, как умеют быть счастливы только люди, не знающие горя. А потом наступало утро, и реальность обрушивалась на неё.
Вера с недавних пор возненавидела утро и день. Всё, что было наполнено светом. Ночью, когда мрак опускался на землю, ей становилось легче. Темнота не требовала от неё ничего — не нужно было улыбаться, отвечать на вопросы, делать вид, что ты ещё жива. Темнота просто позволяла быть. Несчастной, разбитой, но хотя бы честной.
Телефонный звонок разорвал тишину, заставив её вздрогнуть. Вера нехотя поднялась с кровати, посмотрела на экран — следователь. Опять.
— Вера Владимировна, — голос Юрия Степановича звучал раздражённо, почти грубо. — Нам силой доставить вас в отделение?
Вера молчала, сжимая трубку.
— Я всё понимаю, — продолжал он, немного смягчившись. — Но поймите, и вы меня. Не заставляйте прибегать к кардинальным мерам.
— Сегодня буду, — буркнула Вера и бросила трубку.
Она вторую неделю вела затворническую жизнь. Шторы опущены, телефон выключен, дверь заперта. Аню забрала к себе бабушка — Верина мать, Зоя Ильинична, поняла, что дочери необходимо побыть одной. Вера была не против. Более того — она с облегчением отпустила дочь. Не потому, что не любила. А потому, что каждое напоминание о Денисе, каждый детский вопрос «а когда папа приедет?» раздирал её изнутри.
Она быстро умылась, оделась и вышла из квартиры. Уже у подъезда вспомнила, что забыла причесаться, но махнула рукой и не стала возвращаться. Ей было совершенно безразлично, как она выглядит. Какая разница, если того единственного человека, ради которого стоило быть красивой, больше нет?
Вера хотела одного: поскорее съездить к следователю, затем заскочить в супермаркет за очередной бутылкой коньяка — и домой. Там она закроется в комнате, опустит жалюзи, выключит свет и снова начнёт заливать своё горе. Не потому, что хотела забыться — забыться невозможно. Просто это давало иллюзию тепла, иллюзию того, что внутри неё ещё что-то живёт.
— Что за срочность? — недовольно спросила Вера, входя в кабинет следователя.
Юрий Степанович поднял голову. Взглянул на растрёпанную, бледную женщину, вдохнул запах перегара — стойкого, въевшегося — и поморщился.
— Вы нашли убийцу моего мужа? — спросила Вера, не дожидаясь приглашения, и села на стул.
— Нет, — ответил следователь. — Но усиленно ищем. Тем более подозреваемых у нас всего двое.
Он сделал паузу, посмотрел на неё в упор.
— Вера Владимировна, может, лучше чистосердечное признание? Так сказать, и следствию поможете, и облегчите душу. Я понимаю, что вы хотели отомстить любовнице Дениса, но поймите: нужно набраться смелости и ответить за свой поступок по закону. Я вижу, что вы раскаиваетесь, изводите себя. Зачем? Признайтесь — и сразу же станет легче.
Вера смотрела на него, не понимая. Слова долетали до неё, но мозг отказывался складывать их в осмысленную картину.
— Вы о чём? — переспросила она.
— Вы решили меня обвинить? — голос её сорвался на крик. — Крайнюю нашли? Вместо того чтобы искать преступника, решили на меня всё повесить!
Она вскочила, и прежде чем следователь успел среагировать, бросилась на него с кулаками. Не соображая, что делает. Просто вся боль, вся ненависть, всё отчаяние последних недель выплеснулось наружу, и ей было всё равно, кто станет мишенью.
В этот момент дверь распахнулась, и в кабинет вошёл Руслан.
Он мгновенно оценил ситуацию — Вера, рыдающая, бьющая следователя куда попало, и тот, растерянный, пытающийся её оттолкнуть. Руслан подскочил, схватил Веру за плечи, оттащил и прижал к себе.
— Верочка, что с тобой? — спросил он, не узнавая в этой обезумевшей женщине ту красивую, волевую личность, которой она была до трагедии.
— Сейчас она у меня посидит в камере несколько суток, — зашипел следователь, поправляя сбитый галстук. — Может, там её научат уважать правоохранительные органы.
— Руслан, он сказал, что наши супруги были любовниками, — всхлипывала Вера, уткнувшись ему в плечо. — И что это именно я подстроила аварию.
Руслан поднял голову. Глаза его сузились, и в них загорелся тот холодный, опасный огонь, который бывает у людей, которых загнали в угол.
— Вы что себе позволяете? — спросил он с ледяным спокойствием. — Решили воспользоваться горем беззащитной женщины?
— Она не так беспомощна, как вам кажется на первый взгляд, — парировал следователь.
— Пойдём, Вера, — Руслан взял её за руку. — Следующая наша беседа будет проходить в присутствии адвоката. Вам это не сойдёт с рук так просто.
Он вывел её из кабинета, поддерживая под локоть. Вера шла, спотыкаясь, ничего не видя перед собой.
Руслан видел, в каком жалком состоянии находится эта женщина. И принял решение: он не оставит её одну. В таком состоянии можно совершить любую глупость — он всерьёз опасался за её жизнь.
— Куда мы едем? — спросила Вера безразлично, заметив, что машина выезжает из города.
— Поедем ко мне. Нам нужно обсудить многие моменты. Ты же видишь: полиция не ищет виновных, а пытается поскорее закрыть дело. Нам необходимо держаться вместе.
— Этот следователь и меня подозревает, — добавил он, помолчав. — Так и сказал в прошлый раз: это кто-то из нас.
Вера молчала, глядя в окно.
— Ты веришь в то, что они были любовниками? — спросила она наконец.
— Нет, — ответил Руслан твёрдо. — В Алине я уверен, как в себе. Это исключено. И ты не верь никому.
Он помолчал, собираясь с мыслями.
— Ты хоть кого-нибудь подозреваешь? Почему Денис оставил свою машину и поехал на другой?
— Всё просто и банально, — вздохнул Руслан. — У Дениса в тот день не завелась машина. Поэтому было принято логическое решение — ехать на авто моей жены. Она мне звонила по дороге. А по поводу подозрений... не знаю. У меня лично много врагов. Возможно, кто-то решил отомстить таким жестоким образом. Я подключил все связи. Надеюсь, скоро выйду на того нелюдя, который посмел забрать жизнь у матери двоих детей.
Они ехали молча. Дождь барабанил по крыше, дворники мерно скребли по стеклу. В салоне играла тихая музыка — Руслан включил радио, чтобы заполнить тишину, но ни он, ни Вера её не слышали.
Вера провела два дня в загородном доме Руслана.
Два дня, которые изменили её.
Сначала она просто спала — почти сутки, не просыпаясь. Её организм, измученный бессонницей, выпивкой и постоянным напряжением, наконец сдался. Руслан несколько раз заходил в комнату, проверял, дышит ли она, поправлял одеяло. Ему было страшно оставлять её одну — но ещё страшнее было будить.
Она проснулась на второй день ближе к вечеру. Долго лежала, глядя в потолок, не понимая, где находится. А потом память вернулась — грубо, безжалостно, и она снова заплакала. Но уже не так, как раньше. Эти слёзы были тише, спокойнее.
Руслан услышал её плач и пришёл. Принёс чай, сел рядом, молча обнял. И они сидели так долго — час, может, больше, — не произнося ни слова. Потому что слова были не нужны.
Потом Руслан начал говорить. Рассказывал об Алине — как они познакомились, как он сделал ей предложение, как родились дети. Смеялся над их первыми глупыми ссорами, над тем, как Алина умудрилась поджечь кухню в первый месяц семейной жизни. Вера слушала, и внутри неё что-то потихоньку оттаивало.
А потом и она начала говорить. Рассказывала о Денисе — о том, как он боялся мышей и никогда в этом не признавался, как учил Аню кататься на велосипеде, как каждое утро делал ей кофе и ставил на тумбочку, чтобы она проснулась от запаха.
Они говорили до самой ночи. И плакали. И смеялись сквозь слёзы. И молчали. И это было исцеление — не то, о котором пишут в книгах, не быстрое и не полное, но настоящее. Такое, когда боль не уходит, но ты перестаёшь с ней бороться и просто учишься сосуществовать.
— Верочка, пообещай мне, — сказал Руслан на прощание, когда уже сидел в машине у её подъезда. — Если тебе захочется выпить — позвони мне. Я в любое время суток готов составить тебе компанию.
Он улыбнулся — грустно, но тепло.
Вера покачала головой.
— Не волнуйся. Я не алкоголичка. Больше не притронусь к рюмке.
— Правильно, — одобрил Руслан. — Я завтра забираю детей домой. Уже няню подыскал хорошую. Ты тоже забери дочь. Она ведь чувствует: в семье что-то происходит нехорошее. А матери рядом нет.
— Ты как всегда прав, — согласилась Вера.
— А на следующие выходные я жду вас в гости. Попробуете мой фирменный шашлык. Я заеду за вами в субботу утром. Договорились?
— Да, — Вера улыбнулась в первый раз за долгое время. — Мы с Анечкой будем ждать.
Она вышла из машины, поднялась в квартиру. Пустую, тихую, всё ещё пахнущую Денисом. Но сегодня этот запах не причинял боли. Он был — и Вера поняла, что хочет, чтобы он остался. Как часть жизни. Как часть её самой.
Она не хотела больше оставаться одна в этой унылой пустоте. Поэтому, сделав быструю генеральную уборку, поехала к матери — забирать Аню.
Анечка выбежала со двора, как только Верина машина припарковалась у ворот. Бросилась маме на шею, повисла, не отпуская. И спросила осторожно, боясь услышать ответ:
— А папа не приехал? Он дома нас ждёт?
Вера прижала дочь к себе, поцеловала в макушку.
— Нет, маленький. Папа... он уехал далеко-далеко. И вернётся не скоро.
Она не могла сказать правду. Не сейчас. Не ей, шестилетней девочке, которая всё ещё ждёт щенка. Пусть это будет потом. А пока пусть живёт в неведении.
— Но мы с ним поговорим, — добавила Вера, и голос её дрогнул. — По телефону. Когда он позвонит.
Аня кивнула, поверив. И Вера поклялась себе в этот момент: она возьмёт себя в руки. Никогда больше, ни при каких обстоятельствах, она не позволит себе опустить руки. У неё есть дочь. И Денис никогда не простил бы ей, если бы она оставила Аню, поддавшись горю и слабости.
Денис всегда учил их с дочерью быть сильными. И никогда не сдаваться.
— Верочка, может, останетесь хоть на пару дней? — спросила Зоя Ильинична, вытирая слёзы передником.
— Нет, мамуль. Анечке на подготовительные занятия нужно ходить, да и к выпускному в садике готовиться. Нужно продолжать жить. Как бы ни было больно и сложно.
— Дай бог, скоро всё образуется, — вздохнула мать. — Я не стану ничего говорить в этой ситуации. Здесь будут лишними любые слова. Уверена, что со временем твоя боль поутихнет — насколько это возможно. Если будет сложно — сразу звони. Я всё брошу и примчусь.
Вера обняла мать, и слёзы снова потекли по щекам. Но это были не слёзы отчаяния. Это были слёзы благодарности.
В субботу Руслан, как и обещал, заехал за Верой и Аней.
Он улыбался, старался выглядеть весёлым, но Вера видела тоску в его глазах — ту самую, которую невозможно скрыть ни гримом, ни улыбкой. Она и сама чувствовала то же самое. И от этого становилось почему-то легче — знать, что ты не один такой.
Погода выдалась чудесная. С утра светило яркое солнце — оно пыталось согреть землю после суровой, затяжной зимы. Снег почти растаял, кое-где пробивалась первая зелень. Воздух пах весной, и этот запах, свежий и обещающий, немного обманывал — заставлял верить, что всё ещё может наладиться.
— А куда мы едем? — обрадовалась Аня, вертя головой по сторонам.
— Ко мне домой, — подмигнул Руслан. — Будем готовить обед на мангале. А потом ты сможешь оценить детскую площадку, которую я установил на днях.
— Ух ты! — восхищённо выдохнула девочка. — Повезло вашим детям. Прямо дома — детская площадка!
— Я давно им обещал, — усмехнулся Руслан. — Да всё времени не было.
Леночка и Максим встретили гостей с восторгом. Дети сразу же подружились с Аней и увели её играть — на площадку, в дом, в сад, везде, куда хватало фантазии. А Вера и Руслан остались вдвоём.
Руслан усадил её в кресло на веранде, укутал тёплым пледом и принялся готовить глинтвейн. Вера смотрела на него — сосредоточенно режущего яблоки, помешивающего в кастрюле, пробующего на вкус, морщащегося и добавляющего ещё корицы. И чувствовала странное, давно забытое спокойствие.
— Хорошо здесь у вас, — сказала она. — Тишина, покой. Не то что в городе.
— Ты права, — кивнул Руслан. — Всю жизнь мечтал о загородном доме. Вы только... к сожалению, не успели пожить в нём с Алиной.
Он замолчал, поняв, что сказал лишнее.
— Руслан, мы же договорились, — мягко напомнила Вера.
— Прости, — виновато улыбнулся он. — Стараюсь держать себя в руках, но ты ведь сама понимаешь.
Она понимала. Лучше, чем кто-либо.
Вскоре стол на свежем воздухе был накрыт. Дети весело щебетали, смеялись, бегали вокруг — и от этого на душе у Руслана и Веры становилось тепло. Наблюдая за своими ребятишками, они понимали: им есть для кого жить. Ради них стоит просыпаться по утрам, варить кашу, проверять уроки, лечить разбитые коленки.
— Ого, не поняла, что здесь происходит, — раздался вдруг голос, идиллию разорвало, как ножом по живому.
На веранду ворвалась Ирина. Её лицо, обычно такое спокойное и улыбчивое, сейчас искажала гримаса — не то обиды, не то злости.
— Я, как дура, еду к нему через весь город, чтобы поддержать в горе, — продолжала она, повышая голос. — А он здесь с барышней развлекается! Бедная Алиночка! Как хорошо, что моя сестра умерла и не видит этого срама!
— Закрой рот, — зашипел Руслан, подбегая к ней. — Тебя кто звал сюда? Ты чего припёрлась?
— Папочка, что тётя Ира говорит? — раздался тоненький, испуганный голосок. Леночка стояла в дверях, широко раскрыв глаза. — Наша мама умерла?
— Да, моя миленькая, — быстро ответила Ирина, прежде чем Руслан успел её остановить. — Ваша мамуля умерла. А папаша уже успел мачеху в дом привести. Бедные, несчастные мои сиротинушки!
Лена схватилась за голову и, зарыдав, побежала в дом. Вера бросилась за ней — не раздумывая, на одном инстинкте.
Максим стоял посреди двора, растерянно глядя на тётку. Он был старше сестры и уже многое понимал. Он знал, что тётя Ира — недобрый человек. Поэтому отказывался верить её словам. Ведь папа сказал, что мама уехала надолго по рабочим делам. Папа не мог обмануть. Правда?
— Выметайся отсюда, — рявкнул Руслан, схватив Ирину за локоть. — Ещё раз посмеешь приехать к нам — очень горько пожалеешь.
Он вытолкнул её за ворота, захлопнул калитку. Сердце колотилось.
Из дома вышла Вера.
— Леночка закрылась у себя и не открывает, — тихо сказала она. — Прости, Руслан, но нам, наверное, пора. Ты должен поговорить с детьми.
— Вера, не уезжай, пожалуйста, — он посмотрел на неё умоляюще. — Иначе я просто сойду с ума.
Он подошёл, обнял её и, не выдержав, заплакал. Как ни пытался притворяться сильным, он был слаб перед своим горем. И понимал, что в одиночку не справится.
— Хорошо, — Вера погладила его по спине, чувствуя, как он дрожит. — Успокойся. Мы останемся. Давай подумаем, как объясниться с детьми. Может, стоит рассказать им эту горькую правду? Они уже не настолько маленькие. Долго обманывать не получится.
— Спасибо, Верочка, — прошептал Руслан, уткнувшись ей в плечо. — Ты права. Мы должны поговорить с ними.
Они стояли так, обнявшись, на фоне весеннего сада, и никто, кто видел бы их со стороны, не понял бы, что их связывает. Не любовь — нет. Что-то другое. Что-то более глубокое и страшное. Общая боль. Общая потеря. И общая надежда — на то, что когда-нибудь станет легче.
Год спустя
— Даже не верится, что их уже год нет с нами, — тихо произнёс Руслан, опуская букет розовых лилий на могилу Алины. — Складывается впечатление, что всё происходило вчера.
Вера стояла рядом, глядя на два надгробия — Дениса и Алины. Они были похоронены на одном кладбище, недалеко друг от друга. Как жили — рядом, работая вместе. Так и умерли — вместе, в одной машине.
— Ты прав, — согласилась она. — Время пролетело незаметно. Уже год... а виновных так и не нашли.
— Ты же знаешь, я подключил все связи, — сказал Руслан, помрачнев. — Нанял детективов из лучшего агентства в городе.
Вера покачала головой.
— Руслан, нужно быть реалистом. Если за год ничего не удалось выяснить... ты сам понимаешь, что это висяк.
— Будем надеяться, что виновного Бог накажет за его деяние, — ответил он глухо. — Если полиция бессильна.
Они помолчали. Ветер шевелил ленты на венках. Жизнь продолжалась. Даже здесь, среди могил.
— Пойдём, положим Денису цветы и поедем ко мне, — сказал Руслан. — Помянем родных людей.
Им было хорошо и спокойно вместе. За этот год они стали почти неразлучны — созванивались каждый день, встречались по выходным, вместе отмечали дни рождения детей. Общее горе сплотило их так, как не сплотила бы никакая радость. Они могли плакаться друг другу в жилетку — и никто другой их не понимал. Остальные — даже самые близкие — не могли понять глубины этой боли. Только они двое.
— Вера, — начал Руслан, когда они сели в машину. — Может, переедешь с дочкой к нам? Дом у меня огромный, места всем хватит. Чего вам в городе ютиться в этом многоэтажном скворечнике?
Вера отвернулась к окну.
— Нет, — ответила она спокойно, но твёрдо. — Руслан, мне не нужны отношения с противоположным полом. Год назад моя душа умерла вместе с Денисом. Ты же знаешь: я живу ради Анечки. Только она держит меня на этом свете.
— Я тоже не готов к отношениям, — сказал он, не отводя взгляда от дороги. — Но мы очень сблизились за этот год. Я ведь не в качестве жены тебя приглашаю. Я считаю тебя лучшим другом. Сестрой. Просто мне спокойно, когда ты рядом. Да и Лена с Максимом очень привязались к тебе и Ане. Посуди сама — так будет лучше для всех. Я наконец смогу окунуться в работу. Не буду разрываться между детьми и делами.
— Это ненормально, Руслан. Что скажут люди? Что о нас подумают близкие?
— Наших близких мы только что навещали, — он нахмурился. — К сожалению, они ничего не смогут никогда сказать. Но я уверен: они бы поняли нас.
Вера молчала долго. Машина ехала по загородному шоссе, за окном мелькали деревья, поля, редкие дома.
— Хорошо, — сказала она наконец. — Я подумаю. Поговорю с Аней и сообщу о нашем решении. Возможно, ты прав. Дома мне всё напоминает о муже. Только остаюсь одна — сразу начинаю плакать.
Вечером того же дня Вера поговорила с дочерью. Аня, узнав, что у неё появляется возможность переехать жить к Лене с Максимом, запрыгала от радости.
— Мамуль, пожалуйста, давай согласимся на приглашение дяди Руслана! — попросила девочка, сложив руки в молитвенном жесте. — У них такой красивый дом! Детская площадка во дворе, бассейн!
— Не знаю, почему я соглашаюсь на эту авантюру, — рассмеялась Вера — впервые за долгое время искренне, без надрыва. — Но я согласна.
— Ура! — Аня бросилась собирать вещи, раскидывая их по комнате с той хаотичной энергией, на которую способны только дети.
Вера смотрела на неё и понимала: то, что она делает, выходит за рамки нормы. Общество, наверное, осудит. Скажут, что слишком рано, что неприлично, что нехорошо. Но сейчас она повиновалась не разуму. Она слушала сердце — то самое, которое год назад умерло вместе с Денисом. Оказалось, оно всё-таки умело биться. Просто нужно было время.
Ей нравилась спокойная, уютная атмосфера, в которой жил Руслан с детьми. Нравилось, как пахнет в его доме — деревом, кофе, чем-то домашним и надёжным. Нравилось смотреть, как он возится в саду, как играет с детьми, как читает им на ночь.
Решение было принято. Вера завтра же переезжает к Руслану.
Она набрала его номер.
— Алло, Руслан. Ну, в общем... мы решили переехать к вам на какое-то время. Аня уже вещи собирает.
— Здорово, — в его голосе она услышала облегчение и даже, кажется, радость. — Завтра утром заеду за вами. А сейчас побегу — обрадую детей.
Вера положила трубку и подошла к окну. За стеклом темнел вечер, зажигались фонари, где-то вдалеке сигналила машина. Обычный городской вечер. Но для Веры он был особенным — первым вечером её новой жизни.
Она не знала, что ждёт её впереди.
Вера с дочкой быстро привыкли к новому месту. Дом Руслана, такой большой и светлый, постепенно наполнялся новыми звуками — Анин смех, её шаги по лестнице, её голос в перекличках с Леной и Максимом. Дети сдружились так, будто знали друг друга всю жизнь. Вместе делали уроки, вместе смотрели мультфильмы, вместе шалили, когда взрослые не видели.
Руслан ушёл с головой в работу. Он словно пытался заполнить пустоту внутри бесконечными делами, встречами, проектами. Вера понимала его — тишина убивала. Лучше гудение офиса, чем звонкая пустота дома, где когда-то смеялась Алина.
Она с удовольствием занималась хозяйством и детьми. Готовила, убирала, проверяла уроки, водила ребят на кружки. Буквально за месяц Вера ожила, как будто очнулась от долгой зимней спячки. У неё появилось столько забот и обязанностей, что просто не оставалось времени на то, чтобы сидеть и смотреть в одну точку.
По вечерам они с Русланом часто сидели на веранде. Пили чай, молчали или говорили о пустяках. О детях, о погоде, о том, что пора бы починить забор. Они не касались прошлого — оно было слишком болезненным. Но оно всегда стояло между ними, невидимое, но осязаемое.
Однажды вечером, когда Вера уже собиралась укладывать детей спать, раздался телефонный звонок. Руслан взглянул на экран — Андрей. Детектив.
Он отошёл в кабинет, закрыл дверь.
— Слушаю.
Голос его был спокоен, но внутри всё сжалось. Андрей не стал бы звонить в такое время без серьёзной причины.
— Руслан, нам удалось раздобыть очень интересную запись с камер видеонаблюдения. Нужно, чтобы ты заехал, взглянул. Как будет время.
— Я могу прямо сейчас. Ты не занят?
— В принципе, нет. Подъезжай.
Руслан быстро собрался. Вера вышла в прихожую, увидела его взволнованное лицо.
— Что-то случилось?
— Пока не знаю. Андрей нашёл какую-то запись. Я скоро вернусь.
Он поцеловал её в щёку — уже привычным, почти семейным жестом — и вышел.
Детективное агентство находилось в центре города, в старом здании с высокими потолками и скрипучими половицами. Андрей встретил его в коридоре, молча пожал руку и провёл в кабинет.
— Смотри.
На экране компьютера замерло изображение — автомобиль Алины, припаркованный у здания банка. Тот самый «Опель», серебристый, с детским креслом на заднем сиденье.
Андрей нажал на воспроизведение.
На кадре появились двое. Женщина стояла около автомобиля, нервно оглядываясь по сторонам — её лицо было напряжённым, руки теребили ремешок сумки. Мужчина, коренастый, в тёмной куртке, копошился под машиной. Через несколько минут он вылез, кивнул женщине, и они быстро ушли.
— Вот они, — произнёс Андрей, останавливая запись. — По всему видимому, именно этот человек повредил тормозной шланг. Ты не узнаёшь их? Может, кто-то из знакомых?
Руслан вглядывался в экран. Силуэт женщины был смутно знаком — что-то в походке, в том, как она оглядывалась. Но от волнения он никак не мог вспомнить, где видел её.
— Можно остановить и максимально приблизить её лицо? — попросил он.
— Да, сейчас.
Андрей увеличил изображение. Руслан наклонился ближе.
И в этот момент мир перевернулся.
С экрана на него смотрела Ирина. Сестра Алины. Её лицо, искажённое напряжением, но абсолютно узнаваемое — эти глаза, этот разрез губ, эта родинка над бровью.
По спине Руслана побежали мурашки. Руки задрожали.
— Я так понимаю, ты узнал её, — нахмурился Андрей. — Кто это и что нам делать с этим видео? Передать в полицию?
Руслан молчал. Внутри него поднималась волна — чёрная, ледяная, всё сметающая на своём пути. Он думал, что за год выплакал все слёзы, что боль притупилась. Но сейчас он понял: боль не ушла. Она просто ждала адресата.
— Нет, — сказал он глухо. — Не нужно в полицию. Я сам разберусь с ней.
— Руслан...
— Я сказал — сам.
Он выбежал на улицу, не попрощавшись. Сел в машину, завёл двигатель и помчался в сторону дома Ирины.
В нём кипела злость. Нет — не злость. Ненависть. Чистая, первобытная, не знающая пощады. Он ещё не знал, что сделает с этой мерзавкой, но был уверен в одном: живой она от него не уйдёт.
Всю дорогу перед глазами стояло лицо Алины. Как она смеялась, когда он впервые сказал ей «я тебя люблю». Как она держала на руках новорождённого Максима и плакала от счастья. Как она просила его: «Руслан, будь добрее к Ире, она просто несчастна».
А Ира убила её.
Родную сестру.
За что? За какую-то дурацкую зависть? За наследство? За него?
Машина затормозила у дома Ирины. Окна были тёмными. Руслан вышел, перепрыгнул через забор — высокий, кованый, который он сам помогал устанавливать два года назад. Подошёл к дому, постучал в окно. Тишина.
Он обошёл вокруг — никого. Автомобиль Ирины стоял у гаража.
Руслан посмотрел на него. Красный «Форд», новенький, блестящий даже в темноте. И вдруг его осенило.
Он не знал, откуда пришла эта мысль. Может, от бессилия. Может, от желания сделать хоть что-то, чтобы боль стала меньше. А может, просто потому, что справедливость — это когда ты отдаёшь ровно то, что получил.
Он открыл капот. Потом полез под машину. Руки его не дрожали — они двигались быстро, уверенно, будто делали это всю жизнь. В голове в этот момент было пусто — ни мыслей, ни сомнений, ни страха. Только холодная, ледяная решимость. Через пять минут он вылез, вытер руки о траву и сел в свою машину.
На душе стало немного легче. Но ненамного.
Вера ждала его на крыльце. Увидев фары, выбежала навстречу.
— Что-нибудь случилось? Ты выскочил из дома, никому ничего не сказал. Детей я уложила, а сама не могу уснуть. Почему-то очень тревожно на душе.
Руслан заглушил двигатель, вышел из машины. В свете уличного фонаря его лицо было серым, осунувшимся.
— Андрей нашёл убийцу Алины и Дениса, — произнёс он, не глядя Вере в глаза.
— Кто?
— Ирина. Сестра Алины.
Вера отшатнулась, будто её ударили.
— Как? Ты уверен? Может, это ошибка?
— Уверен. Он нашёл видео с камеры наблюдения. На нём всё чётко видно. Она стояла рядом, пока какой-то мужчина перерезал тормоза.
— Как же так? — Вера не могла переварить услышанное. У неё в голове не укладывалось, как родной человек мог совершить это чудовищное преступление. — Она ведь родная сестра!
— Они не родные, — сказал Руслан глухо. — Мать Алины рано овдовела, и когда дочери было десять лет, вышла замуж за вдовца, у которого была пятилетняя дочь. Они сводные сёстры. Наверное, из-за этого у Ирины не было тёплых чувств к Алине. Но моя жена любила её. Считала настоящей сестрой.
Он помолчал, собираясь с силами.
— Ира завидовала Алине всю жизнь. Как-то даже пыталась затащить меня в постель. Я уже тогда понял, что она чудовище, но Алине не стал ничего рассказывать — не хотел огорчать. Ира ведёт разгульный образ жизни и всегда завидовала сестре. Понимала, что ту любят и оберегают, а она нужна мужчинам лишь ради развлечений.
— На что она надеялась? — прошептала Вера. — Думала, что ты женишься на ней после смерти жены?
— Скорее всего, именно на это и надеялась. Она ведь чуть ли не каждый день ездила ко мне, надоедала, навязывала свою помощь.
Вера содрогнулась.
— Жуть... Ты сообщил в полицию?
Руслан молчал.
— Руслан? — Вера повысила голос. — Ты сообщил в полицию?
— Нет, — ответил он, и в голосе его прозвучало что-то странное, пугающее.
— Почему?
— Я поступил с ней так же, как она с Алиной.
У Веры похолодело внутри.
— Что ты сделал?
— Если таким образом не получится её наказать, тогда сообщу в полицию, отдам им видеозапись, — продолжал Руслан, не отвечая на вопрос.
— Что ты сделал? — закричала Вера, схватив его за плечи.
— Я перерезал тормоза в её машине.
Тишина. Оглушительная, звенящая тишина, в которой слышно было, как где-то вдалеке лаяла собака, как ветер шелестел листьями, как билось собственное сердце — гулко, больно, словно хотело вырваться из груди.
— Руслан, зачем ты опускаешься до её уровня? — зашептала Вера, и голос её дрожал. — Исправься, пока не поздно!
— Нет, — он покачал головой, и в глазах его застыла холодная решимость. — Пусть получит то, что заслужила. Она отделалась бы несколькими годами заключения. А наших супругов уже не вернуть. Её поступок никто не в силах исправить.
Он обнял Веру, прижал к себе — крепко, почти до боли. И поцеловал.
Вера растерялась. Она не ожидала этого — не сейчас, не после такого признания. Но странное дело — она не оттолкнула его. Наоборот, её руки сами обвили его шею, и она ответила на поцелуй. Потому что внутри неё, глубоко-глубоко, давно уже зрело это чувство. Тяга к этому сильному, мужественному, такому раненому человеку. Рядом с ним было уютно и тепло. Рядом с ним она забывала о боли.
Но сейчас не время.
— Я умоляю тебя, — прошептала она, отстраняясь. — Позвони ей. Пусть ответит перед законом. Не бери этот грязный грех на душу.
Руслан смотрел на неё долго. Потом кивнул и взял телефон.
Он набирал Ирину раз за разом. Но в ответ слышались лишь длинные гудки. Девушка не отвечала.
— Не слышит, — сказал он. — Гуляет, видимо. Завтра позвоню.
Но утром Ирина тоже не ответила.
А спустя два часа Руслану позвонил Андрей.
— Руслан, — голос детектива звучал странно, напряжённо. — Ирина попала в аварию. Она жива, но в тяжёлом состоянии. Доктора борются за её жизнь.
Вера стояла рядом и слышала каждое слово. Она побледнела так, что на лице не осталось ни кровинки.
— Зачем, Руслан? — прошептала она, когда он положил трубку. — Зачем ты это сделал? Ты уподобился ей. Стал таким же убийцей, как и она.
Руслан обхватил голову руками и молчал. Он не знал, что сказать. Умом он понимал, что поступил правильно — наказал убийцу. Но на душе от этого было скверно. Тяжело. Пусто.
— Я пойду в полицию, — сказал он наконец, поднимаясь с кресла. — Всё расскажу им. Не могу просто так сидеть и ждать.
— Ты в своём уме? — закричала Вера. — Что с тобой происходит? Ты подумал о детях? Обо мне, в конце концов? Если ты сейчас выйдешь из дома — я больше никогда не появлюсь в твоей жизни!
Руслан замер. Посмотрел на неё — на эту женщину, которая стала для него всем. Которая вытащила его из бездны отчаяния. Которая ради него рискнула всем.
— Прости, Верочка, — сказал он тихо. — Я запутался. Я не знаю, что делать.
— Ничего не нужно делать, — ответила она, подходя и обнимая его. — Ты уже и так достаточно глупостей натворил. Ты отомстил. И поделом ей. На всё воля Божья.
Она не верила в то, что говорила. Но она боялась потерять его.
Ирину спасли.
Докторам удалось вытащить её с того света — после двух операций, трёх остановок сердца и четырёх дней в коме. Но приговор, который она услышала, открыв глаза, был страшнее смерти.
— Вы никогда не встанете на ноги, — сказал нейрохирург, молодой, уставший, с красными от бессонницы глазами. — Травма позвоночника несовместима с восстановлением двигательных функций.
Ирина молчала. Она не плакала. Не кричала. Просто лежала и смотрела в потолок.
Через месяц, когда её перевели в обычную палату и разрешили посещения, Руслан приехал.
Мать Алины — Галина Ивановна — встретила его у входа. Старая, сгорбленная, она за этот год постарела на двадцать лет. Потерять дочь, а потом почти потерять приёмную — такое не выдерживает ни одно сердце.
— Руслан, сынок, — сказала она, беря его за руку. — Я не могу за ней ухаживать. У меня самой сердце больное, да и сил нет. Может, определим её в дом инвалидов? Я слышала, есть неплохие...
— Хорошо, — кивнул Руслан. — Я договорюсь.
Он вошёл в палату.
Ирина лежала на кровати, повернув голову к окну. Увидев его, она усмехнулась — той самой усмешкой, которую он ненавидел.
— Здравствуй, — сказал он, садясь на стул у кровати.
— Здравствуй, убийца, — ответила она.
— Я договорился обо всём. Завтра тебя отвезут в дом инвалидов. Я нашёл более-менее приличное место. Хотя ты не заслуживаешь даже этого.
Ирина повернула голову, посмотрела на него в упор.
— Значит, это ты. Ты всё знал?
— Нет. Если бы я знал всё с самого начала, то сразу бы придушил тебя.
— Так придуши сейчас, — её голос дрогнул, впервые за всё время. — Лучше умереть, чем существовать вот так.
— Нет, Ира. Это твой крест. Ты будешь долго нести его, расплачиваясь за свои грехи. А я буду нести свой. Прощения просить у тебя не стану — ты сама добилась того, что имеешь. Прощай.
Он встал, но Ирина окликнула его:
— Руслан... ты хоть знаешь, за что я это сделала?
Он обернулся.
— За то, что ты выбрал её, а не меня, — прошептала она. — Мы познакомились раньше. Я первая тебя увидела. Но ты посмотрел на неё... и всё. Меня будто не существовало. Она забрала у меня тебя. Я просто вернула долг.
Руслан молчал долго. Потом покачал головой.
— Ты не вернула долг, Ира. Ты убила себя. Сама. Задолго до этой аварии.
Он вышел и закрыл за собой дверь.
Галина Ивановна стояла у ворот, вытирая слёзы.
— Спасибо, сынок, — сказала она, обнимая Руслана. — Я слышала, у тебя есть женщина. Я не осуждаю тебя, ведь жизнь продолжается. Ты должен жить и растить деток. Искренне желаю вам счастья.
— Спасибо, Галина Ивановна, — улыбнулся Руслан.
Он вышел за ворота. Вера ждала его у машины, прислонившись к капоту. Солнце светило ей в лицо, и она казалась такой спокойной, такой родной.
— Ну как, поговорил? — спросила она, подходя.
— Да, всё хорошо. Галина Ивановна благословила нас.
Вера улыбнулась. Руслан обнял её, прижал к себе, чувствуя, как бьётся её сердце — ровно, уверенно, обещающе.
Они сели в машину и поехали домой.
Домой, где их ждали дети. Где на плите стынет суп. Где на подоконнике спит пёс — тот самый щенок, которого Денис купил Ане и который теперь жил у Руслана. Где каждый угол хранит память о тех, кого уже нет, но где жизнь продолжается — вопреки всему, назло смерти, во имя любви.
Они были счастливы. Не так, как раньше — по-другому. Тихо, бережно, с оглядкой на прошлое. Горькая тоска от потери любимых людей останется с ними навсегда, врастая в сердце, как осколок, который нельзя удалить.
Но им удалось преодолеть многое. Они научились жить с этой болью. Научились видеть свет сквозь тьму. Научились ценить каждое мгновение, потому что знали — жизнь хрупка, как стекло.
Судьба смиловалась над ними. Подарила шанс на вторую жизнь.