Чемодан отказывался закрываться. В третий раз я пыталась уложить в него подарки для бабули, тревожно поглядывая на часы. До вылета в Домодедово оставалось всего три часа, а московские пробки — вещь непредсказуемая. Я уже представляла, как буду стоять в очереди на досмотр, а потом бежать к выходу на посадку, расталкивая пассажиров локтями. От этой мысли становилось душно, хотя в квартире было отлично натоплено.
— Гена, помоги, пожалуйста! — крикнула я в сторону кухни, где муж, не торопясь, допивал кофе, листая ленту в телефоне.
— Сейчас, — отозвался он, не отрывая взгляда от экрана.
Я навалилась на крышку чемодана всем телом, но молния упрямо расходилась в стороны, будто издеваясь надо мной. Рывком я подтянула бегунок, и, выдохнув от облегчения, почувствовала, как пот тонкой струйкой стекает по спине. Чемодан, похожий на объевшегося удава, наконец-то застегнулся. Я выпрямилась и оглядела комнату. Везде валялись клочки упаковочной бумаги, обрывки скотча и пустые пакеты. Убирать не было времени.
В прихожей я быстро натянула сапоги и схватила телефон, чтобы вызвать такси. Пальцы сами набрали адрес аэропорта. Машина нашлась через двадцать секунд, водитель обещал быть через пять минут.
— Передай бабуле мои и Гены поздравления с Новым годом, — донесся из кухни голос мамы.
Я поморщилась. Знала, что ей будет приятно получить наши послания, особенно от зятя, но дела обстояли иначе.
— Ты и сама понимаешь, что это не так, — буркнула я, вводя адрес аэропорта в приложении.
Гена не появлялся у бабушки в Петербурге уже два года. После нашей свадьбы он съездил туда ровно три раза, и каждый визит заканчивался скандалом. Валентина Николаевна, моя бабушка, бывшая пианистка и профессор консерватории, не скрывала своего презрения. Она называла Гену «бездарным маляром» и «охотником за приданым», хотя никакого приданого у меня не было — только мамина двушка в спальном районе Москвы, где мы и жили все втроём.
Вскоре муж подошел к двери, безразлично пожав плечами. Он был в старой фланелевой рубашке, небрит, но всё равно красив — я до сих пор не могла привыкнуть к тому, как он действует на меня одним своим видом. Гена взял кружку с собой, сделал глоток и только потом посмотрел на меня.
— Лен, зачем мне туда ехать? Твоя бабушка меня терпеть не может. Лучше я дома поработаю над новой серией картин к выставке.
— Почему ты обижаешься? Если не хочет, пусть не едет, — вмешалась мама из кухни. Она стояла в дверях с полотенцем в руках и выглядела уставшей.
— Ты прекрасно знаешь, почему твой муж не рвется в гости к бабуле, — ответила я, застегивая пуховик.
Я знала. Ещё как знала. Бабулю всегда считали звездой нашей семьи. Валентина Николаевна Морозова была известной в Петербурге пианисткой. Она преподавала в консерватории, руководила камерным ансамблем, выступала на концертах. Посвятив свою жизнь музыке, она не только добилась признания, но и смогла приобрести квартиру на Фонтанке, дачу в Комарово и скопить солидный капитал. У бабушки было две дочери: моя мама и тётя Света, и две внучки — я и моя двоюродная сестра Ирка.
Раньше я считалась любимицей бабушки. Единственная, кто пошёл по её стопам. Я поступила в Петербургскую консерваторию, жила у неё, мечтая стать великой пианисткой. Бабушка видела во мне огромный талант, пророчила блистательную карьеру и вкладывала в меня все свои силы и средства. Это продолжалось до тех пор, пока я не встретила Гену. Художник из Москвы, приехавший в Питер на пленэр, перевернул мою жизнь за одно лето. Я влюбилась без памяти и решила вернуться в Москву, к маме.
С тех пор бабуля возненавидела моего жениха.
— Этот проходимец разрушит твою карьеру и жизнь, — пророчила она. — Ты ещё пожалеешь.
Мама, напротив, поддержала нас и даже предложила Гене пожить у нас в двушке, пока мы копим на ипотеку. Я работала в музыкальной школе, он — учителем рисования. Денег в нашей семье было немного, поэтому муж с радостью согласился жить со своей тёщей. Валентина Николаевна категорически отказывалась видеть Гену в своём доме. Да и муж туда особо не стремился. За три года брака он посетил бабушку от силы три раза, и каждый визит в Петербург превращался в испытание. В этот раз, несмотря на мои уговоры, супруг отказался ехать даже в канун Нового года.
— Лена, лети одна, — поддержала зятя мама. — Так будет лучше для всех.
Я вздохнула и согласилась. Спорить было бесполезно.
Телефон подал сигнал: такси уже подъезжало. Я взяла чемодан за ручку, перекинула через плечо сумку с документами и уже шагнула к двери, как вдруг меня пронзила ледяная мысль. Я забыла подарок для бабули. Красивую брошь в виде скрипичного ключа, которую заказала в ювелирном у знакомого мастера. Я потратила на неё половину своей зарплаты, выбирала камень, форму, переживала, понравится ли. Брошь была изящной, со вкусом, идеально подходила под стиль Валентины Николаевны.
— Чёрт, где же она? — бормотала я, заглядывая под подушки дивана.
— Что ищешь? — лениво наблюдал Гена за моей суетой. Он даже не поставил кружку, просто прислонился плечом к дверному косяку.
— Брошь для бабушки. Я же вчера тебе показывала.
— Эту золотую штучку? Не помню, чтобы сегодня видел.
Мама выглянула из кухни:
— Лен, посмотри, может, в спальне оставила.
Я метнулась в комнату, перерыла тумбочки, заглянула в шкаф, под кровать. Ничего. Выдвинула ящики комода — там лежали только старые футболки Гены и мои колготки. Я выпрямилась, чувствуя, как к горлу подступает отчаяние. Таксист уже позвонил и сказал, что ждёт во дворе, сигналить не будет, но долго сидеть на месте не может.
— Всё, еду без подарка, — махнула я рукой, выходя в коридор.
Но в лифте меня грызла досада. Бабуля так любит украшения, а я специально выбрала эту брошь. Я представила её лицо, когда она откроет коробочку — сначала строгое, потом удивлённое, потом с тёплой улыбкой, какую она редко кому показывала. И теперь вместо броши я привезу ей обычные конфеты и тёплые носки, которые купила на всякий случай. Стыд обжёг щёки.
Лифт остановился на первом этаже. Я вышла на улицу, в лицо ударил холодный ветер с мелким снегом. Такси стояло у подъезда, водитель нервно барабанил пальцами по рулю.
— Слушайте, — обратилась я, открывая дверь машины. — Можно вернуться? Я забыла очень важную вещь. Пять минут, не больше.
Водитель недовольно покосился в зеркало:
— Время не ждёт. До аэропорта ещё час, если без пробок, а у вас вылет через три.
— Я доплачу за простой, — быстро сказала я. — Пожалуйста.
Мужчина вздохнул и развернул машину во дворе. Я выскочила, крикнув «ждите», и помчалась к подъезду. Ключи выпали из рук, пришлось нагибаться, и я выругалась сквозь зубы — в который раз за сегодня. Влетела в лифт, нажала кнопку четвёртого этажа. Лифт полз медленно, как назло останавливаясь на каждом этаже. Я выбежала на лестничную клетку и уже хотела отпереть дверь, как вдруг заметила, что дверь не защёлкнута до конца — оставалась маленькая щель. Гена всегда забывал её закрывать как следует.
Я приоткрыла дверь, стараясь не шуметь. В прихожей было тихо, свет горел только на кухне, откуда доносились приглушённые голоса. Я замерла, услышав мамин голос — он звучал странно, напряжённо, не так, как обычно.
— Гена, снимай это скорее, она может вернуться, — шептала мама.
Моё сердце пропустило удар. «Снимай что?» — подумала я, не решаясь войти.
— Не дёргайся, — ответил муж. Голос у него был спокойный, даже ленивый. — Она уже уехала. Такси уехало. Я смотрел в окно. Слушай сюда.
Я прильнула к щели. Мне было видно часть кухни: край стола, Генину спину в рубашке, мамины руки, которые нервно теребили полотенце.
— Завтра ты звонишь Валентине и говоришь, что Лена попала в больницу. Ковид. Тяжёлый. Скажешь, что она на ИВЛ, что врачи не дают гарантий. Чтобы старуха переписала квартиру на тебя, пока не поздно.
У меня подкосились ноги. Я прислонилась к стене, зажимая рот ладонью, чтобы не вскрикнуть. Пол под ногами стал ватным, в ушах зашумело.
— А если она не поверит? — спросила мама. В её голосе не было страха. Был только расчёт. Тихий, деловой расчёт.
— Поверит, — отрезал Гена. — Ты её дочь. Скажешь, что Лена при смерти. Что мы все в шоке. Бабка старая, испугается — и сделает всё, что ты скажешь. Я уже нашёл нотариуса, который закроет глаза на доверенность. А когда Лена вернётся, будет уже поздно.
— Но она же узнает, — тихо сказала мама.
— Не узнает, — голос мужа стал жёстким. — Мы сделаем так, чтобы она ничего не узнала. Я всё продумал.
Я стояла за дверью, чувствуя, как слёзы текут по щекам. Моя мама и мой муж. Два самых близких человека. Они говорили о бабушке, о квартире на Фонтанке, о моей мнимой смерти — и в их голосах не было ни капли жалости. Только холодная жадность.
Телефон в кармане завибрировал. Таксист написал: «Вы скоро? Я уеду через минуту». Я замерла. Если сейчас войти, что я скажу? Они начнут врать, придумают оправдания, а потом просто уничтожат все следы и придумают новый план. Более хитрый. Более жестокий.
Я медленно, стараясь не скрипеть половицами, отступила от двери. Пятясь, дошла до лифта и нажала кнопку вызова. Лифт приехал через вечность. Я зашла внутрь, прислонилась к зеркальной стене и посмотрела на своё отражение. Из зеркала на меня смотрела чужая женщина — бледная, с красными глазами, с трясущимися губами.
— Так в аэропорт? — спросил водитель, когда я плюхнулась на заднее сиденье.
— Да, — выдавила я. — В аэропорт.
Машина тронулась. Я закрыла глаза и поняла, что ни в какой аэропорт не поеду. И бабушку нельзя бросать. Но и возвращаться сейчас домой с криками — значит потерять единственное оружие, которое у меня было: внезапность. Я должна была притвориться, что ничего не знаю. Должна была добраться до Петербурга, поговорить с бабушкой и придумать, как наказать их обоих.
Я открыла глаза и твёрдым голосом сказала водителю:
— Передумала. Везите меня на Ленинградский вокзал. Мне нужен билет на «Сапсан».
Часть 2
Такси вырулило на Тверскую улицу, и я наконец-то смогла выдохнуть. Водитель включил приёмник, оттуда заиграла какая-то бодрая песня про Новый год. Мне казалось, что этот весёлый ритм издевается надо мной. Я смотрела в окно на московские огни, но ничего не видела. Перед глазами стояла картина: мама и Гена на кухне, их спокойные голоса, когда они обсуждали мою притворную смерть. Я не могла поверить, что это происходит со мной.
Телефон снова завибрировал. Гена. Я посмотрела на экран и не ответила. Он позвонил ещё раз. И ещё. На четвёртый звонок я приняла вызов, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— Лен, ты где? — спросил он с лёгким беспокойством. Но я уже знала цену этому беспокойству.
— В такси, — ответила я коротко. — Скоро буду в аэропорту.
— Я смотрел в окно, ты вышла, потом забежала обратно в подъезд. Что-то случилось?
Я на секунду закрыла глаза. Он следил за мной из окна. Значит, видел, как я вернулась. Но не мог знать, что я слышала. Я решила рискнуть.
— Забыла документы, — сказала я. — Пришлось вернуться. Вы с мамой даже не заметили.
— Мы на кухне были, — быстро ответил Гена. — Не слышали. Ну ладно, лети, передавай привет. И не переживай из-за броши. Найдётся.
— Найдётся, — повторила я и сбросила звонок.
Водитель покосился на меня в зеркало.
— Девушка, вы точно на вокзал? А билет у вас есть?
— Куплю, — сказала я. — Там, на месте.
Я открыла приложение РЖД и начала искать ближайший «Сапсан» до Петербурга. Ближайший был через два часа. Я купила билет в бизнес-класс — обычно я никогда не тратила на это деньги, но сейчас мне нужно было тихое место, чтобы подумать. Деньги на карте были. Те самые, которые я копила на брошь. Брошь так и не нашлась, но сейчас это казалось такой мелочью по сравнению с тем, что я узнала.
На Ленинградском вокзале я вышла из такси, расплатилась и добавила водителю сверху тысячу рублей за ожидание. Он поблагодарил и уехал. Я осталась одна среди огромного здания вокзала, где люди спешили по своим делам, смеялись, обнимались. Кто-то встречал родных, кто-то провожал. А я стояла посреди этого праздника жизни и чувствовала, как внутри у меня всё замерло.
Я прошла через досмотр, нашла зал ожидания и села на скамейку. До поезда оставался час. Нужно было позвонить бабушке, но я не знала, что сказать. «Бабуль, мама и Гена хотят украсть твою квартиру»? Она не поверит. Точнее, она поверит в то, что Гена способен на такое, но мама? Валентина Николаевна всегда считала свою старшую дочь слабой и безвольной, но не предательницей.
Я достала телефон и набрала бабушкин номер. Длинные гудки. Она не брала трубку. Я позвонила ещё раз — та же история. На третьем звонке я уже начала волноваться, но потом вспомнила: у бабушки по вечерам репетиция с камерным ансамблем. Она отключала звук. Я написала ей сообщение: «Бабуль, я приеду сегодня вечером. Встретишь?» И убрала телефон в карман.
В поезде я заняла своё место у окна. Рядом никого не было — мне повезло. Я смотрела на убегающие назад московские окраины, потом на заснеженные поля, потом на тёмное небо. В голове прокручивала каждую деталь разговора, который услышала. «Снимай это скорее» — что значит «снимай»? О чём они говорили в начале, до того как я подошла к двери? Может быть, они уже делали что-то раньше? Может быть, это был не первый их разговор?
Меня передёрнуло. Я вдруг отчётливо поняла, что не знаю своих самых близких людей. Мама, которая вырастила меня одна, работала на двух работах, отказывала себе во всём ради моего образования. Гена, который клялся в любви каждое утро, который рисовал мои портреты и говорил, что я его муза. Оказывается, всё это была ложь. Или нет? Может быть, они не всерьёз? Может быть, это была глупая шутка?
Но я вспомнила голос мамы. В нём не было смеха. Был страх, но не перед тем, что они задумали, а перед тем, что их поймают. И голос Гены — спокойный, уверенный, командный. Он всё продумал. Он уже нашёл нотариуса. Он смотрел в окно, проверял, уехала ли я. Это был не экспромт. Это был план.
Поезд шёл четыре часа. Я не спала, не ела, не пила. Просто сидела и смотрела в окно, пока за стеклом не начали мелькать пригороды Петербурга. Вокзал встретил меня холодным ветром с Невы и запахом пирожков с повидлом — такой знакомый запах из детства. Я вышла на перрон, набрала бабушку снова. На этот раз она ответила.
— Ленка, ты где? — голос у неё был уставший, но тёплый.
— Бабуль, я на Московском вокзале. Я же писала тебе.
— Ах да, прости, я репетировала, телефон не смотрела. Ты разве не должна была лететь?
— Передумала. На поезде быстрее, — соврала я. — Я сейчас на такси доеду.
— Жду, — сказала бабушка и добавила: — Только предупреждаю, у меня Мариванна из хора сидит, чай пьём. Ты не против?
— Нет, конечно, — ответила я, хотя на самом деле мне хотелось побыть с бабушкой наедине.
Такси до Фонтанки заняло двадцать минут. Я расплатилась и поднялась к знакомой двери с медной табличкой «Валентина Николаевна Морозова». Позвонила. За дверью послышались шаги, бабушка открыла сама — высокая, седая, с красивой осанкой, которая осталась у неё с молодости. На ней была шерстяная кофта и старая брошь — янтарная капля, которую она носила лет тридцать.
— Ленка, проходи, замёрзла? — она обняла меня, и я почувствовала запах её духов — «Клима», старых, но таких родных.
— Замёрзла немного, — сказала я, стараясь улыбнуться.
В гостиной за круглым столом сидела Мариванна, бывшая солистка хора, которую я помнила с детства. Она махала мне рукой и улыбалась беззубым ртом.
— Леночка, какая ты стала красивая! — пропела она.
— Здравствуйте, Марья Ивановна, — ответила я, целуя её в щёку.
Мы пили чай с бергамотом и пирогом с вишней. Бабушка рассказывала о концерте, о том, как ушёл виолончелист, как пришлось срочно искать замену. Я кивала, поддакивала, но думала о своём. Наконец Мариванна засобиралась домой, бабушка проводила её до двери, и мы остались вдвоём.
— Ну, — сказала Валентина Николаевна, садясь напротив меня и внимательно глядя в глаза. — Рассказывай, что случилось. Я тебя знаю, ты не просто так поездом приехала, да ещё в таком состоянии. У тебя лицо серое.
Я посмотрела на бабушку и поняла, что не могу больше молчать. Слёзы хлынули сами собой. Я закрыла лицо руками и разрыдалась — впервые за этот долгий, страшный день.
— Бабуль, они хотят тебя обмануть, — проговорила я сквозь всхлипы. — Гена и мама. Они хотят украсть твою квартиру.
Бабушка не вскрикнула, не схватилась за сердце. Она помолчала секунду, потом встала, налила мне воды и пододвинула стакан.
— Пей, — сказала она. — И рассказывай всё по порядку. Не торопись.
Я вытерла слёзы и начала говорить. Про то, как забыла подарок, как вернулась, как услышала их разговор. Про то, что они собирались позвонить бабушке и сказать, что я в реанимации с ковидом. Про то, что Гена уже нашёл нотариуса, который поможет переписать квартиру. Про то, что мама согласилась участвовать.
Бабушка слушала молча, не перебивая. Её лицо оставалось спокойным, только пальцы — длинные, тонкие, пианистические — слегка дрожали. Когда я закончила, она взяла мою руку в свои и сжала.
— Лена, — сказала она твёрдо. — Я всегда знала, что этот Гена — подлец. Но чтобы моя дочь, моя родная дочь, пошла на такое… — она покачала головой. — Впрочем, чему я удивляюсь? Она всегда завидовала. Завидовала, что у меня есть квартира на Фонтанке, дача, деньги. А у неё ничего. Она считала, что я должна была поделить всё между ней и Светой. Но я растила вас по-другому.
— Что нам делать, бабуль? — спросила я шёпотом.
Валентина Николаевна встала, подошла к старому комоду с резными ножками, достала из ящика ключ и отперла нижнюю дверцу. Я видела, как она вынимает папку с документами.
— Вот, — она положила папку на стол. — Свидетельство о собственности. Завещание. Всё оформлено на тебя, Лена. Только на тебя. Я давно это сделала, ещё до твоего замужества. Но если они успеют обмануть меня, пока я жива, то… — она запнулась.
— Не успеют, — сказала я. — Мы их переиграем.
Бабушка посмотрела на меня с уважением, которого я не видела в её глазах уже много лет.
— Ты стала сильнее, — заметила она. — Тот московский художник тебя не сломал. Может, и к лучшему, что ты уехала от меня. Здесь ты была бы вечной студенткой, а там, в Москве, повзрослела.
— Бабуль, я не хочу быть вечной студенткой, — ответила я. — Я хочу, чтобы мы обе были в безопасности.
Она кивнула и села рядом.
— Давай придумаем план, — сказала бабушка. — Они ведь позвонят мне завтра?
— Да. Гена сказал маме, чтобы она звонила завтра.
— Значит, завтра я буду играть роль испуганной старухи, — усмехнулась Валентина Николаевна. — Я умею, не переживай. Я в молодости в театре играла, пока музыку не выбрала.
Она налила себе чаю, отпила глоток и продолжила:
— Я скажу, что готова переписать квартиру. Пусть мама твоя приезжает. Но только лично. И с нотариусом. А мы подготовим документы, которые она подпишет.
— Какие документы?
— Такие, — бабушка прищурилась. — После которых ей будет не до квартиры. Отказ от претензий. А если откажется — припугнём полицией. Статья за мошенничество, Лена. Срок до десяти лет. Думаешь, твоя мать готова сесть в тюрьму?
Я посмотрела на бабушку и впервые за этот вечер почувствовала не страх, а спокойствие. Валентина Николаевна Морозова не была слабой женщиной. Она выжила в блокадном Ленинграде, потеряла мужа, вырастила двух дочерей одна, построила карьеру в мире, где женщины не считались профессионалками. И сейчас она не собиралась сдаваться.
— А что делать с Геной? — спросила я.
— А Геной займёшься ты, — ответила бабушка. — Ты его жена. Это твой бой. Но помни: если он узнает, что мы в курсе, он всё испортит. Поэтому ты сейчас напишешь ему, что долетела нормально, что у меня всё хорошо и что ты будешь у меня несколько дней. И ни слова о том, что ты что-то слышала.
— Хорошо, — кивнула я и достала телефон.
Я написала Гене: «Привет, долетела, точнее доехала. Бабуля рада. Буду здесь дня три. Целую». Отправила. Ответ пришёл через минуту: «Отлично. Отдыхай. Я скучаю. Люблю тебя».
Я прочитала это «люблю тебя» и почувствовала тошноту. Он писал это и одновременно строил планы, как украсть квартиру моей бабушки. Я убрала телефон и сказала бабушке:
— Завтра, когда мама позвонит, говори как договорились. А я буду рядом и буду слышать каждый твой разговор.
— Хорошо, — бабушка погладила меня по голове. — А сейчас иди умойся и ложись спать. Завтра будет трудный день.
Я пошла в свою комнату — ту самую, где жила студенткой, где на стенах всё ещё висели мои старые нотные листы и афиши концертов. Легла на кровать, укрылась пуховым одеялом и долго смотрела в потолок. В голове крутился один и тот же вопрос: как мама могла согласиться на это? Ведь она меня растила, лечила, водила в музыкальную школу, радовалась моим успехам. Неужели квартира на Фонтанке и дача в Комарово стоят дороже дочери?
Я не нашла ответа. И уснула только под утро, когда за окном начало сереть небо.
Часть 3
Я проснулась оттого, что кто-то тихо играл на фортепиано. Звук доносился из гостиной, приглушённый, словно через вату. Бабушка всегда начинала день с упражнений — гаммы, арпеджио, этюды. Это было так привычно, что на секунду я забыла, где нахожусь и что случилось накануне. А потом память вернулась ударом под дых.
Я села на кровати и обхватила колени руками. За окном серело петербургское утро, по карнизу стучала капель — оттепель в декабре, странное дело. Часы показывали половину девятого. Я не помнила, когда уснула, но чувствовала, что глаза опухли от слёз, а голова тяжёлая, как чугунная.
Я встала, накинула халат — тот самый, клетчатый, который остался у бабушки ещё со времён моей учёбы — и вышла в коридор. Из гостиной пахло кофе и чем-то сладким. Бабушка сидела за роялем, её длинные пальцы бегали по клавишам, но когда она увидела меня, сразу остановилась.
— Доброе утро, Лена, — сказала она спокойно. — Выспалась?
— Не очень, — призналась я.
— Я сделала кофе. Иди на кухню, я сейчас.
Я прошла на кухню, где на столе уже стояли две чашки, тарелка с бутербродами и вазочка с вареньем. Бабушка всегда умела создать уют даже в самые тяжёлые времена. Я села, отпила глоток кофе — крепкого, горького, почти без сахара, как я любила. На душе немного отпустило.
Бабушка вошла, вытирая руки полотенцем, и села напротив.
— Ты готова к сегодняшнему дню? — спросила она.
— Не знаю, — честно ответила я. — Я боюсь услышать голос мамы. Боюсь, что не смогу молчать, когда она будет врать тебе.
— Сможешь, — твёрдо сказала бабушка. — Ты должна. Если мы сорвёмся сейчас, они поймут, что мы знаем. И тогда они придумают что-то другое. Может быть, более опасное.
— Что может быть опаснее, чем украсть квартиру у собственной матери?
— Не думай об этом, — бабушка взяла мою руку. — Просто слушай. И помни: я тебя не выдам. Я буду играть свою роль, а ты будешь сидеть тихо. Договорились?
Я кивнула. Мы допили кофе, и я пошла умываться. Холодная вода немного привела меня в чувство. Я посмотрела в зеркало — под глазами залегли тени, лицо бледное. Я кое-как расчесала волосы, собрала их в пучок и вернулась на кухню.
— Когда они позвонят? — спросила я.
— Скорее всего, до обеда, — сказала бабушка. — Твой муж — человек деловой. Он не будет тянуть. Скажет твоей матери, чтобы звонила, пока ты ещё не вернулась в Москву. Им важно, чтобы я поверила, что ты в больнице, а не в Питере.
— Но я же в Питере, — заметила я.
— Они не знают. Ты сказала Гене, что долетела? Ты написала ему вчера?
— Да, написала, что доехала поездом и что у тебя всё хорошо.
— Отлично. Значит, они думают, что ты здесь, со мной. А значит, звонок будет сегодня. Им нужно успеть, пока ты не улетела обратно. Потому что если ты вернёшься в Москву здоровой, их план рухнет.
Я задумалась. Логика была железной. Гена и мама не знали, что я всё слышала. Они считали, что я спокойно лечу в Петербург, везу подарки и не подозреваю о заговоре. Им нужно было, чтобы бабушка переписала квартиру до моего возвращения. Поэтому они позвонят сегодня или завтра.
Бабушка убрала посуду и достала из ящика старенький диктофон — такой квадратный, на батарейках, ещё советский.
— Это зачем? — удивилась я.
— На всякий случай, — ответила она. — Если они скажут что-то такое, что можно будет использовать против них. Я включу запись, когда позвонят. Мало ли.
Я с уважением посмотрела на бабушку. Она действительно была готова к бою.
Мы ждали. Я помогала бабушке протирать пыль в гостиной, мы перебирали старые ноты, разговаривали о пустяках — о погоде, о соседях, о том, как трудно стало покупать продукты. Но напряжение росло с каждой минутой.
Около одиннадцати часов утра зазвонил домашний телефон. Тот самый, старый, с дисковым набором, который бабушка держала в прихожей на тумбочке. Мы переглянулись. Я кивнула.
Бабушка сняла трубку и включила диктофон.
— Алло? — её голос звучал спокойно, даже весело.
— Мама, это я, — услышала я голос мамы. Он был другим — не таким, как обычно. В нём была какая-то наигранная бодрость, которая сразу резала слух. — Как ты?
— Нормально, дочка. А ты что звонишь? Лена же только вчера уехала, она у меня, передала мне подарки.
— Да, я знаю, — мама запнулась. — Мам, я звоню по другому поводу. У нас… у нас случилась беда.
— Какая беда? — голос бабушки дрогнул — идеально, как у профессиональной актрисы. Я замерла, стоя в коридоре за углом, чтобы не попадать в зеркало напротив.
— Лена… Лена в больнице, — мама всхлипнула. Но я знала, что эти всхлипы — фальшивые. Я никогда не слышала, чтобы мама так плакала. — Её прямо из аэропорта забрали. Температура под сорок, лёгкие… Мама, у неё ковид, тяжёлая форма. Врачи говорят, что она на искусственной вентиляции лёгких.
Бабушка замолчала на несколько секунд. Я видела, как побелели её костяшки, сжимающие трубку. Она молчала не от растерянности, а чтобы создать паузу — правдоподобную паузу испуга.
— Как же так? — наконец прошептала она. — Она же вчера сидела у меня. Здоровая была. Пирог ела.
— Это коварная болезнь, мама, — мама говорила быстро, словно боялась, что бабушка начнёт задавать вопросы. — Она могла заразиться ещё в Москве, а симптомы появились позже. Главное, что мы успели отвезти её в больницу. Но врачи не дают никаких гарантий.
— Что же делать? — голос бабушки задрожал. Я поражалась её выдержке. — Я сейчас же приеду в Москву!
— Нет! — слишком резко сказала мама. — Не надо. Тебе нельзя, ты в группе риска. И вообще в больницу сейчас не пускают. Лучше… лучше помоги нам здесь. Деньги нужны на лечение. Платная палата, лекарства. У нас с Геной нет столько.
Бабушка посмотрела на меня. Я отрицательно покачала головой. Она поняла.
— Деньги я дам, конечно, — сказала она. — Но мне надо быть уверенной, что они пойдут на Лену. Ты понимаешь?
— Понимаю, мама. Поэтому я и звоню. Говорят, что если переписать квартиру на меня, то можно получить кредит под залог. Или продать её. А деньги пойдут на лечение. Времени мало.
Я замерла. Вот оно. Они не стали ходить вокруг да около. Гена решил действовать быстро и нагло.
— Переписать квартиру? — бабушка изобразила растерянность. — Но это же не быстро. Документы, нотариус…
— Нотариус уже есть, — перебила мама. — Гена нашёл человека, который приедет к тебе домой. Всё сделает по закону. Ты только подпишешь документы.
— К нотариусу надо ехать по месту жительства, — сказала бабушка. — Я не могу подписывать что-то здесь, если он из Москвы.
— Он петербургский, — быстро нашлась мама. — У Гены есть знакомые в Питере. Мам, не тяни, пожалуйста. Лена может умереть.
Бабушка тяжело вздохнула. Она выдержала паузу ровно столько, сколько нужно, чтобы мама поверила — старуха сдаётся.
— Хорошо, — сказала бабушка. — Пусть приезжает этот нотариус. Когда?
— Завтра, — в голосе мамы проскользнула радость, которую она пыталась скрыть. — Я сама приеду. С ним вместе. Всё оформим. Ты только подпишешь.
— Приезжай, — сказала бабушка. — Но Лену я хочу видеть. Хоть по видеосвязи.
— Это невозможно, — мама снова занервничала. — Она в реанимации, без сознания. Мам, ну что ты?
— Ладно, — бабушка сделала вид, что сдаётся. — Приезжайте завтра. К обеду.
— Спасибо, мама, — мама всхлипнула снова, но теперь в этом всхлипе я слышала облегчение. — Ты спасаешь свою внучку.
— Спасаю, — глухо повторила бабушка. — До завтра.
Она положила трубку и выключила диктофон. Потом повернулась ко мне. Её лицо было серым, но глаза горели.
— Ну что, Лена, — сказала она. — Ты слышала. Завтра они приедут.
Я вышла из-за угла. Ноги дрожали.
— Я слышала, — ответила я. — Она ни разу не спросила, как я себя чувствую. Ни разу. Только про квартиру.
— Потому что не было никакой больницы, — бабушка покачала головой. — И никакой Лены в реанимации. Только жадность. Чистая, неприкрытая жадность.
Я села на стул и закрыла лицо руками. Мне хотелось плакать, но слёз не было. Внутри всё высохло.
— Что теперь? — спросила я.
— Теперь мы подготовимся, — бабушка взяла диктофон и положила его в ящик. — Я закажу копию документов, которые они будут подписывать. Настоящие оставлю у себя. А им дам фальшивку. С отказом от претензий.
— А если они поймут?
— Не поймут, если нотариус будет их человеком. Он не станет внимательно читать. Он просто возьмёт деньги и поставит печать. А когда твоя мать подпишет отказ, мы скажем ей, что знаем всё. И спросим, хочет ли она, чтобы эти записи попали в полицию.
Я подняла голову.
— Бабуль, а если она согласится? Если она скажет: «Да, я виновата, наказывайте»? Что тогда?
Бабушка посмотрела на меня долгим взглядом.
— Тогда, Лена, у нас будет выбор. Простить или не простить. Но сначала пусть приедут.
В этот момент у меня в кармане завибрировал телефон. Гена. Я посмотрела на экран и нажала «ответить».
— Привет, — сказала я как можно спокойнее.
— Лен, как дела? Как бабушка? — голос мужа звучал заботливо. Если бы я не знала правды, я бы растаяла.
— Нормально. Пьём чай.
— Ты надолго?
— Дня на три, как и говорила. А что?
— Да так, соскучился, — он помолчал. — Слушай, а ты не знаешь, бабушка собирается что-то менять в своих документах? Я слышал, она хотела переписать квартиру.
Я чуть не поперхнулась. Вот это наглость. Он проверял, не предупредила ли я бабушку.
— Не знаю, — ответила я. — Мы не говорили на эту тему. А зачем тебе?
— Да просто интересно, — он хмыкнул. — Ну ладно, отдыхай. Люблю тебя.
— И я тебя, — ответила я и сбросила звонок.
Бабушка смотрела на меня.
— Проверял? — спросила она.
— Да. Боится, что я что-то узнала.
— Значит, мы на правильном пути, — бабушка встала и поправила воротник халата. — А теперь иди оденься. Мы идём к юристу. У меня есть один знакомый, старый друг. Он поможет нам с документами. Времени до завтра осталось не так много.
Я кивнула и пошла в комнату переодеваться. Когда я открыла шкаф, чтобы взять свитер, мой взгляд упал на куртку — ту самую, в которой я приехала вчера из Москвы. Я повесила её в шкаф, даже не проверив карманы. На всякий случай я сунула руку в карман.
И нащупала что-то твёрдое, маленькое, в бархатном мешочке.
Я вытащила мешочек, развязала тесёмку и ахнула. Внутри лежала брошь. Та самая — скрипичный ключ из золота с маленьким бриллиантом в основании. Та, которую я искала по всей квартире. Та, из-за которой вернулась домой и услышала тот самый разговор.
Она лежала в кармане моей собственной куртки всё это время. Я положила её туда вчера утром, когда показывала Гене, и забыла. Потом, когда переодевалась, куртка попала в шкаф, и брошь осталась внутри.
Я стояла с брошью в руке и чувствовала, как странно замыкается круг. Если бы я не забыла её, я бы не вернулась. Если бы не вернулась, не услышала бы разговор. Если бы не услышала, сейчас бы сидела здесь, в гостях у бабушки, ничего не подозревая, а завтра мама и Гена приехали бы обманывать старую женщину.
Я вышла в коридор, сжимая брошь в кулаке.
— Бабуль, — сказала я. — Я нашла подарок.
Она посмотрела на брошь, потом на меня.
— Красивая, — сказала она. — Очень красивая. Надень её сама. Когда мы выиграем, ты будешь в ней сидеть за роялем и играть что-нибудь торжественное.
— Договорились, — улыбнулась я в первый раз за последние сутки.
Мы оделись и вышли на улицу. Петербург встретил нас мокрым снегом и ветром с Невы. Я взяла бабушку под руку, и мы медленно пошли к станции метро, чтобы ехать к её знакомому юристу.
Я чувствовала брошь в кармане пальто. Она грела меня лучше любого огня.
Часть 4
Мы шли по набережной Фонтанки, и я в который раз удивлялась, как этот город умеет быть разным. Летом он казался светлым и весёлым, а зимой — строгим, почти суровым. Но сейчас я не замечала красоты. Я смотрела под ноги, на мокрый асфальт, и думала о том, что через несколько часов увижу мать, которая хотела обмануть родную мать ради квартиры.
— Ты не отставай, — сказала бабушка, крепко держа меня под руку. — Нам на метро, две остановки.
— Куда мы едем? — спросила я.
— К Андрею Петровичу. Он мой старый друг, мы вместе в консерватории работали. Он ушёл преподавать юриспруденцию, а потом открыл свою контору. Умный человек, надёжный. Я ему доверяю.
Мы спустились в метро. Валентина Николаевна достала пенсионное удостоверение — бесплатный проезд — и прошла через турникет. Я купила жетон. В вагоне было пусто, час ещё не пиковый. Мы сели на скамейку, и бабушка закрыла глаза.
— Ты как, бабуль? — спросила я. — Не устала?
— Я не устала, Лена. Я зла, — ответила она, не открывая глаз. — Зла на себя. Воспитала дочь, которая думает только о деньгах. Всю жизнь работала, копила, хотела, чтобы детям и внукам досталось. А они уже сейчас делят моё наследство, как будто я уже умерла.
— Ты не умерла, — сказала я. — И долго ещё проживёшь.
— Это уж как Бог даст, — бабушка открыла глаза и посмотрела на меня. — Но одно я знаю точно: твоей маме и твоему мужу я ничего не оставлю. Только тебе. И Свете с Иркой — по справедливости.
Мы вышли на станции, поднялись наверх и оказались в старом петербургском дворе-колодце. Бабушка уверенно пошла к одной из дверей, где висела табличка «Юридическая консультация. Андрей Петрович Ветров». Позвонила. Нам открыл высокий седой мужчина в очках. Он сразу узнал Валентину Николаевну и улыбнулся.
— Валя, какими судьбами? — он посторонился, пропуская нас. — Проходи, проходи. А это кто с тобой? Лена? Та самая Лена, которая в Москву уехала?
— Здравствуйте, Андрей Петрович, — сказала я, протягивая руку.
— Здравствуй, здравствуй, — он пожал мою ладонь. — Проходите в кабинет. Чай? Кофе?
— Давайте сразу к делу, — сказала бабушка, садясь на стул. — У нас мало времени.
Андрей Петрович внимательно посмотрел на неё, потом на меня и закрыл дверь.
— Что случилось? — спросил он. — У тебя лицо, Валя, как перед войной. Я тебя столько лет знаю, ты так выглядишь только когда беда.
Бабушка выдохнула и начала рассказывать. Коротко, без лишних эмоций. Про то, что я услышала в Москве, про звонок мамы, про план с переоформлением квартиры. Андрей Петрович слушал, не перебивая. Он снял очки, протёр их, надел снова. Когда бабушка закончила, он сказал:
— Значит, твоя дочь и зять хотят оформить на неё квартиру, используя ложные сведения о тяжёлой болезни внучки. Это мошенничество в особо крупном размере. Статья 159 Уголовного кодекса. От двух до десяти лет.
— Я знаю, — кивнула бабушка. — Но мне не нужен срок для дочери. Мне нужно, чтобы они отказались от своих намерений и поняли, что я всё знаю.
— Понял, — Андрей Петрович открыл ящик стола и достал бланки. — Какие у нас сроки?
— Завтра, — ответила я. — Они приедут завтра днём. С нотариусом. Мама сказала, что нотариус у них свой.
— Свой нотариус — это уже серьёзно, — заметил юрист. — Значит, они подготовят документы, которые ты, Валентина Николаевна, должна будешь подписать. Скорее всего, это будет договор дарения. Или договор купли-продажи с фиктивной суммой.
— Что нам делать? — спросила бабушка.
— Нам нужно подготовить альтернативный пакет документов, — Андрей Петрович взял ручку. — Я составлю два документа. Первый — договор дарения, но с условием, что даритель оставляет за собой право пользования квартирой пожизненно. Второй — заявление в полицию о мошенничестве, которое вы подпишете заранее, но поставите дату после завтрашнего дня.
— Зачем? — не поняла я.
— Затем, — юрист посмотрел на меня поверх очков, — что если завтра ваша мать и её нотариус привезут свои документы, вы подпишете их. Но после того, как они уедут, вы предъявите эти два документа. Первый покажет, что квартира уже обременена вашим пожизненным проживанием и без вашего согласия её не продать. Второй — что у полиции есть заявление. И тогда у вашей матери будет выбор: либо она признаёт свою ошибку и отказывается от претензий, либо она отвечает по закону.
— А что будет с настоящим договором дарения? — спросила бабушка.
— Настоящий договор, который они привезут, будет считаться недействительным, потому что он заключён под влиянием обмана. Это тоже статья, — Андрей Петрович улыбнулся. — Но я предлагаю более элегантный способ. Мы подготовим для них не те документы, которые они ждут.
Он положил ручку и встал.
— Вот что, Валя. Завтра, когда приедет твоя дочь с нотариусом, ты скажешь, что хочешь, чтобы я присутствовал как твой личный юрист. Это твоё право. Они не смогут отказать. А я уже буду знать, что говорить. Я приду с нашими документами. И мы посмотрим, как этот нотариус отреагирует.
— А если он откажется работать в моём присутствии? — спросила бабушка.
— Тогда ты не подписываешь ничего, — твёрдо сказал Андрей Петрович. — И всё. Они уедут ни с чем. Но они не откажутся, потому что им нужна твоя подпись. А на моё присутствие они пойдут, чтобы не вызывать подозрений. Уверен, так и будет.
Мы проговорили ещё около часа. Андрей Петрович объяснил, какие именно документы он подготовит, что я должна буду говорить, как вести себя маме. Он написал на листке бумаги план действий на завтра — по минутам.
— Запомни, — сказал он, обращаясь ко мне. — Ты должна быть в другой комнате. Твоя мать не должна знать, что ты здесь. Если она увидит тебя раньше времени, она испугается и сбежит. И тогда мы не получим от неё признания. Ты выйдешь только после того, как она подпишет отказ от претензий. И выйдешь вместе с Валентиной Николаевной. Чтобы она увидела тебя живую и здоровую.
— А если она не подпишет отказ? — спросила я.
— Тогда мы включаем диктофонную запись, — юрист посмотрел на бабушку. — У тебя есть запись сегодняшнего разговора?
— Есть, — кивнула Валентина Николаевна. — Я включила диктофон, когда она позвонила.
— Отлично. Значит, у нас есть доказательство того, что они планировали обман. Этого достаточно, чтобы возбудить уголовное дело.
Мы поблагодарили Андрея Петровича и вышли на улицу. Уже смеркалось, хотя было только четыре часа. Зимний Петербург быстро темнеет. Бабушка молчала всю дорогу до метро. Я тоже не говорила ни слова. Каждый думал о своём.
Дома мы поужинали гречкой с котлетами — бабушка настаивала, что нужно есть, чтобы сохранить силы. Я ела через силу, но она была права. Завтрашний день требовал энергии.
После ужина бабушка села за рояль. Она не играла ничего конкретного — просто перебирала клавиши, извлекая тихие, печальные аккорды. Я сидела на диване и смотрела на неё. В этот момент она казалась мне не старой женщиной, а воином. Хрупким, седым, но несгибаемым.
— Бабуль, — позвала я.
— Ммм? — она не остановилась, продолжая играть.
— А ты не боишься?
— Чего?
— Завтрашнего дня.
Она подняла руки над клавишами и повернулась ко мне.
— Лена, я пережила блокаду. Я видела смерть каждый день в течение девятисот дней. Я хоронила мужа, который умер у меня на руках от рака. Я вырастила двух дочерей одна, без помощи. И ты спрашиваешь, боюсь ли я встречи с собственной дочерью? — она усмехнулась. — Нет, не боюсь. Мне грустно. Мне больно. Но не страшно.
— А мне страшно, — призналась я.
— Это нормально, — бабушка встала и подошла ко мне. — Ты боишься не их. Ты боишься потерять мать. Это самое трудное — понять, что человек, который тебя родил, может тебя предать.
Я заплакала. Тихими, скупыми слезами. Бабушка обняла меня и гладила по голове, как в детстве.
— Всё пройдёт, Лена. Завтра мы всё закончим. И тогда ты решишь, что делать дальше — простить или нет. Но сначала мы должны выиграть этот бой.
Я вытерла слёзы и посмотрела на часы. Было уже девять вечера. Я взяла телефон и написала Гене: «Как дела? Чем занимаешься?» Ответ пришёл быстро: «Работаю над картиной. Скучаю. Ты когда вернёшься?» Я ответила: «Послезавтра, наверное. Бабуля просит побыть подольше». Он написал: «Хорошо, отдыхай. Целую». Ни слова о маме. Ни слова о завтрашней поездке. Он делал вид, что ничего не происходит.
Я убрала телефон и легла на кровать. Спать не хотелось. В голове прокручивались сценарии завтрашнего дня. Что, если мама откажется подписывать отказ? Что, если нотариус окажется честным и не станет участвовать в афере? Что, если Гена сам приедет, а не останется в Москве? Но бабушка говорила, что Гена вряд ли приедет — он предпочтёт остаться в стороне, чтобы в случае чего всё свалить на мать.
Я закрыла глаза и попыталась уснуть. И провалилась в тяжёлый, тревожный сон, полный обрывков разговоров и чужих лиц.
Утро началось с того, что бабушка разбудила меня в восемь часов.
— Вставай, Лена. Нам нужно подготовиться.
Я села на кровати. Голова была чугунной, но внутри уже не было той липкой тревоги, что вчера. На смену страху пришла решимость.
— Что делать? — спросила я.
— Сначала позавтракаем. Потом я позвоню Андрею Петровичу, чтобы он приехал к часу. Потом ты спрячешься в моей спальне и будешь сидеть тихо, пока я не позову.
— А если они захотят зайти в спальню?
— Не захотят. Они приедут за подписью, а не за экскурсией.
Мы позавтракали овсяной кашей и чаем. Бабушка позвонила юристу, договорилась. Потом она надела свою любимую шерстяную кофту и брошь — не ту, что я привезла, а старую янтарную. Я спросила, почему не новую. Она ответила:
— Новая — для победы. А эта — для боя. В ней я чувствую себя сильнее.
В двенадцать часов бабушка поставила чайник и достала печенье. Гостей нужно встречать, даже если они пришли с недобрыми намерениями. Я спряталась в её спальне, прикрыв дверь так, чтобы оставалась маленькая щель. Из спальни было видно часть коридора и край гостиной, где стоял стол.
В половине первого пришёл Андрей Петрович. Он был в строгом костюме, с портфелем. Бабушка провела его в гостиную, они о чём-то тихо переговорили. Я слышала обрывки: «не волнуйтесь», «всё сделаем», «главное — спокойствие».
Ровно в час дня раздался звонок в дверь.
У меня ёкнуло сердце. Я замерла, боясь дышать. Бабушка пошла открывать. Я слышала, как скрипнула входная дверь, как зашуршали чужие шаги.
— Здравствуй, мама, — голос мамы. Напряжённый, неестественно бодрый.
— Здравствуй, дочка. Проходи. А это кто с тобой?
— Это Геннадий Иванович, нотариус. Я тебе говорила.
— Очень приятно, — голос бабушки звучал ровно, без намёка на вражду. — Проходите в гостиную. У нас ещё один гость. Мой юрист, Андрей Петрович. Он поможет мне разобраться в документах.
Тишина. Потом мамин голос — с ноткой паники:
— Зачем юрист? Мы же договаривались.
— А я хочу, чтобы мои интересы были защищены, — спокойно ответила бабушка. — Это моё право. Вы же не против?
— Ну… в принципе нет, — неуверенно сказала мама.
Все прошли в гостиную. Я видела в щель, как они рассаживаются. Мама села на стул у окна, спиной ко мне. Нотариус — маленький лысый человек в очках — положил на стол папку с документами. Андрей Петрович сел напротив бабушки, которая заняла место во главе стола.
— Итак, — сказал нотариус, открывая папку. — Валентина Николаевна, мы подготовили договор дарения квартиры, расположенной по адресу набережная Фонтанки, вашей дочери — Елене Алексеевне. То есть вот этой женщине, — он кивнул в сторону мамы.
— Дарения? — переспросила бабушка. — А почему не купли-продажи?
— Так проще и дешевле, — быстро сказала мама. — Не надо платить налоги.
— Понятно, — бабушка взяла очки. — Дайте посмотреть.
Нотариус протянул ей договор. Бабушка начала читать. Я видела, как она медленно водит пальцем по строчкам. Андрей Петрович тоже взял второй экземпляр.
— Валентина Николаевна, — сказал юрист после паузы. — В этом договоре нет пункта о вашем праве пожизненного проживания в квартире.
— А зачем он? — удивилась мама. — Мама же будет жить с нами.
— В Москве? — спросила бабушка.
— Ну да, — мама отвела взгляд. — Мы переедем в Москву. И ты с нами.
— А если я не хочу в Москву? — бабушка положила договор на стол. — Если я хочу остаться в Петербурге?
Мама растерялась. Она не ожидала такого поворота.
— Ну… тогда мы что-нибудь придумаем, — пробормотала она.
— Елена Алексеевна, — вмешался Андрей Петрович. — У меня есть альтернативный вариант. Я подготовил договор дарения с условием пожизненного проживания дарителя. Давайте посмотрим его.
Он достал из портфеля свои документы и положил на стол. Нотариус взял их, пробежал глазами.
— Это нестандартный договор, — сказал он. — Но юридически он возможен.
— Я хочу подписать этот, — твёрдо сказала бабушка. — Тот, который принесли вы, меня не устраивает.
Мама побледнела. Она повернулась к нотариусу:
— Геннадий Иванович, что нам делать?
Нотариус пожал плечами:
— Ваша мать вправе выбирать. Если она отказывается подписывать наш договор, я ничего не могу сделать.
— Но мы же договаривались! — мама почти крикнула, обращаясь к бабушке. — Ты обещала помочь Лене! Она умирает!
В этот момент я поняла, что больше не могу молчать. Я вышла из спальни и медленно пошла по коридору. Бабушка увидела меня первой. Мама — второй. Она обернулась на звук шагов и замерла.
Её лицо стало серым. Губы задрожали.
— Лена… — прошептала она. — Ты… ты здесь?
— Здравствуй, мама, — сказала я спокойно. — Как видишь, я жива. И здорова. Никакого ковида нет. Никакой реанимации. Только твоя ложь.
Мама вскочила со стула. Она переводила взгляд с меня на бабушку, с бабушки на нотариуса.
— Это… это ловушка, — прошептала она.
— Да, — кивнула бабушка. — Ловушка для тебя, доченька. Для тебя и твоего Гены.
Я подошла к столу, взяла договор, который принесла мама, и разорвала его пополам.
— Ты хотела украсть квартиру у родной матери, — сказала я. — Ты хотела, чтобы я умерла. Ты участвовала в этом плане. И теперь у тебя есть выбор.
— Какой выбор? — мама опустилась на стул, закрывая лицо руками.
— Первое, — сказал Андрей Петрович. — Вы подписываете отказ от претензий на квартиру. Письменное обязательство, что вы никогда не будете оспаривать завещание Валентины Николаевны и не попытаетесь получить эту квартиру любым способом. Второе — мы передаём в полицию диктофонную запись вашего вчерашнего разговора, где вы говорите о мнимой болезни Лены и о необходимости переоформить квартиру. И тогда возбуждается уголовное дело. Статья 159, часть 3 — мошенничество в особо крупном размере. Срок до шести лет.
— Шесть лет, — повторила мама. — Вы не посмеете.
— Посмеем, — сказала бабушка. — Я в блокаде детей хоронила. Я посмею всё.
Мама посмотрела на меня. В её глазах была мольба.
— Лена, ты же моя дочь. Ты не дашь меня посадить.
— Ты не дала мне выбора, мама, — ответила я. — Ты выбрала квартиру. Теперь выбирай.
Она сидела молча минуту, две, три. Потом подняла голову и сказала:
— Давайте ваш отказ. Я подпишу.
Андрей Петрович достал из портфеля лист бумаги. Мама взяла ручку, прочитала текст, её рука дрожала. Но она поставила подпись.
— Всё, — сказала она. — Я подписала.
— Теперь уходи, — сказала бабушка. — Уходи и не возвращайся, пока я тебя не позову. Передай Гене, что если я увижу его рядом со своим домом, заявление в полицию уйдёт немедленно.
Мама встала. Она не смотрела на меня. Не смотрела на бабушку. Она взяла сумочку и, пошатываясь, пошла к выходу. Нотариус молча собрал свои документы и вышел следом.
Дверь закрылась.
Я стояла посреди гостиной и чувствовала, как из меня уходит всё напряжение. Бабушка подошла ко мне и обняла.
— Ты справилась, Лена.
— Мы справились, бабуль.
Андрей Петрович убрал отказ в портфель и сказал:
— Документ я заберу к себе в сейф. Если они попытаются что-то сделать, у нас будет доказательство.
— Спасибо вам, — сказала я.
— Не за что, — он поклонился. — Я пойду. Отдыхайте.
Когда он ушёл, мы с бабушкой остались вдвоём. Я села на диван и разрыдалась. На этот раз — от облегчения. Бабушка села рядом и молча держала меня за руку.
За окном темнел петербургский вечер. А я знала, что самый страшный день в моей жизни остался позади. Впереди был разговор с Геной. Но это уже совсем другая история.
Часть 5
Я не помню, сколько мы просидели с бабушкой в гостиной. Может быть, час, а может быть, два. За окном давно стемнело, и только редкие фонари на набережной Фонтанки бросали жёлтый свет на потолок. Бабушка не отпускала мою руку, и это тепло было единственным, что удерживало меня от того, чтобы снова разрыдаться.
— Ну что, внучка, — тихо сказала Валентина Николаевна. — Первый бой мы выиграли. Теперь надо довести дело до конца.
— Что ты имеешь в виду? — спросила я, вытирая щёки.
— Ты должна вернуться в Москву и поговорить с Геной. Не по телефону, не в сообщениях. Лицом к лицу. Ты должна ему сказать всё, что думаешь. И решить, как жить дальше.
Я молчала. Мысль о том, чтобы смотреть в глаза мужу, который планировал украсть квартиру у моей бабушки, вызывала у меня тошноту. Но бабушка была права. Откладывать нельзя.
— Я поеду завтра, — сказала я. — Утром.
— Хорошо, — бабушка встала. — А сейчас ложись спать. Тебе нужны силы.
Я пошла в свою комнату, но спать не легла. Сначала я достала телефон и посмотрела сообщения от Гены. За сегодня он написал три раза: «Как дела?», «Долетела?», «Почему не отвечаешь?». Я не ответила ни на одно. Потом я зашла в настройки и включила диктофон на запись. Я решила, что разговор с мужем я тоже запишу. На всякий случай.
Я легла, но сон не шёл. Я думала о маме. Она подписала отказ, ушла, даже не попрощавшись. Что она сейчас чувствует? Стыд? Злость? Страх? Или ничего? Я не знала. И, честно говоря, не хотела знать. По крайней мере, сейчас.
Утром бабушка приготовила завтрак. Мы ели молча. Каждый думал о своём. Я собрала чемодан — тот самый, который отказывался закрываться. На этот раз он закрылся легко, будто издеваясь. Бабушка достала из комода конверт и протянула мне.
— Что это? — спросила я.
— Деньги. На дорогу и на первое время. Я знаю, что у тебя ничего нет. Гена зарабатывает мало, ты тоже. А после развода будет ещё труднее.
— Бабуль, я не могу, — начала я, но она перебила.
— Можешь. Ты моя внучка. И ты спасла меня от разорения. Возьми. Это не подарок, это инвестиция в твоё будущее.
Я взяла конверт, не глядя. Потом обняла бабушку и поцеловала в щёку.
— Я позвоню, как только всё закончится, — сказала я.
— Позвони обязательно, — ответила она. — И помни: ты сильная. Ты справишься.
Я вышла на улицу. Петербург встретил меня солнцем — редким, прозрачным, зимним. Я поймала такси до Московского вокзала, купила билет на «Сапсан» и через четыре часа уже была в Москве.
Я не предупреждала Гену о своём приезде. Я хотела застать его врасплох. Когда я вошла в квартиру, было около пяти вечера. В коридоре пахло красками и растворителем. Гена работал в комнате, которую мы называли мастерской. Я поставила чемодан, сняла пальто и прошла туда.
Он сидел за мольбертом, в старой футболке, перепачканной маслом. Увидев меня, он удивился, но быстро взял себя в руки.
— Лена? Ты же сказала, что вернёшься послезавтра.
— Передумала, — ответила я, закрывая дверь в мастерскую. — Нам нужно поговорить.
Он отложил кисть и повернулся ко мне.
— Что-то случилось? У тебя странный вид.
— Случилось, Гена. Случилось много всего. Ты не хочешь мне ничего рассказать?
— О чём? — он смотрел на меня с притворным недоумением.
— О маме. О квартире. О том, как вы собирались обмануть мою бабушку, сказав, что я в реанимации.
Он побледнел. Это было заметно даже под слоем вечернего света. Но он не растерялся.
— Ты о чём? — спросил он, пытаясь улыбнуться. — Твоя мама звонила бабушке? Я не в курсе.
— Не ври, — сказала я спокойно, хотя внутри всё кипело. — Я слышала ваш разговор. Тот, на кухне, когда я вернулась за брошью. Ты сказал маме: «Снимай это скорее». Потом ты сказал: «Завтра ты звонишь Валентине и говоришь, что Лена в больнице». И про нотариуса ты тоже говорил. Я всё слышала.
Гена замолчал. Он смотрел на меня, и в его глазах я видела, как он лихорадочно ищет выход.
— Ты ослышалась, — наконец сказал он.
— Я не ослышалась. И вчера мама приехала к бабушке с нотариусом. И подписала отказ от претензий на квартиру. А ещё мы записали на диктофон её разговор с бабушкой, где она врёт про мою болезнь. Так что у меня есть доказательства.
Гена встал. Его лицо стало жестким, каким я никогда не видела.
— И что ты собираешься делать? — спросил он.
— Я собираюсь подать на развод, — сказала я. — Сегодня же. Я ухожу от тебя.
— Куда ты пойдёшь? У тебя нет денег, нет жилья, нет работы, кроме этой дурацкой музыкалки, — он усмехнулся. — Ты нищая, Лена. Ты без меня никто.
— Может быть, — согласилась я. — Но я лучше буду никем, чем женой человека, который хотел украсть квартиру у моей бабушки. Я лучше буду жить в общежитии, но не с тобой.
Он подошёл ко мне вплотную.
— Ты не сделаешь этого, — сказал он тихо. — Ты меня любишь.
— Любила, — ответила я. — До того момента, как услышала твой голос на кухне. Теперь я тебя не люблю. И никогда больше не полюблю.
Я развернулась и вышла из мастерской. Гена не побежал за мной. Он остался стоять у мольберта. Я прошла в спальню, достала из шкафа большую сумку и начала собирать свои вещи. Я не брала много — только самое нужное. Документы, ноутбук, немного одежды. Брошь — ту самую, скрипичный ключ — я положила в карман куртки.
Когда я вышла в коридор с сумкой, Гена стоял у входной двери. Он преграждал мне путь.
— Не уходи, — сказал он. — Давай поговорим как взрослые люди.
— Мы уже поговорили, — ответила я. — Отойди.
— А если нет?
— Тогда я позвоню в полицию прямо сейчас и скажу, что меня удерживают против воли. И предъявлю им запись разговора, где ты планируешь мошенничество. Выбирай.
Он посмотрел на меня долгим взглядом, потом отступил. Я открыла дверь и вышла. Лифт ехал медленно, и я боялась, что Гена передумает и выбежит за мной. Но он не выбежал.
На улице я поймала такси и назвала адрес мамы. Да, я ехала к ней. Потому что мне больше некуда было идти. Я не хотела с ней разговаривать, но мне нужно было где-то переночевать. И я хотела посмотреть ей в глаза.
Мама открыла дверь не сразу. Когда она увидела меня, её лицо вытянулось.
— Ты приехала? — спросила она шёпотом.
— Приехала, — сказала я. — Можно я переночую сегодня?
Она молча отступила, пропуская меня. Я прошла в свою старую комнату — ту самую, где жила до замужества. Мама стояла в коридоре, не решаясь войти.
— Лена, — позвала она. — Я хочу объяснить.
— Не надо, — ответила я. — Я не хочу слышать твоих объяснений. Ты предала меня. Ты предала бабушку. И я не знаю, смогу ли тебя когда-нибудь простить. Но сегодня мне негде спать. Поэтому я здесь. Завтра я уйду.
Мама заплакала. Тихо, не всхлипывая. Я слышала, как она плачет за дверью, но не вышла. Я легла на кровать, накрылась старым пледом и закрыла глаза.
Утром я встала рано. Мама спала, я не стала её будить. Я написала записку: «Я ушла. Не ищи меня. Когда я буду готова поговорить, я позвоню». И ушла.
Сначала я сняла комнату в общежитии для студентов — дешево, грязно, но своя крыша над головой. Потом я пошла в музыкальную школу, где работала, и попросила добавить мне часов. Директор, пожилая женщина, посмотрела на мои красные глаза и не стала задавать вопросов. Просто сказала: «Хорошо, Лена. Будешь вести ещё два класса».
Я нашла юриста и подала заявление на развод. Гена не сопротивлялся. Он даже не пришёл в суд. Просто прислал согласие по почте. Через месяц я снова стала свободной.
Я не брала у него ничего. Ни алиментов, ни вещей. Я хотела забыть его как страшный сон.
Бабушка звонила каждый день. Она спрашивала, как я, не нужно ли денег, не передумала ли я вернуться в Петербург. Я говорила, что пока остаюсь в Москве. Мне казалось, что бежать в другой город — значит признать поражение. А я не хотела проигрывать.
Однажды, в конце января, я сидела в своей комнате и перебирала ноты. Мне нужно было подготовиться к уроку. В дверь постучали. Я открыла — на пороге стояла мама.
Она похудела, осунулась. Глаза красные.
— Лена, можно войти? — спросила она.
— Заходи, — сказала я.
Она села на стул, положила сумку на колени. Молчала долго. Потом начала говорить.
— Я знаю, что ты меня не простишь, — сказала она. — И не прошу. Я пришла сказать, что я ухожу от Гены. Я не могу жить с человеком, который втянул меня в это. Это он придумал план. Это он нашёл нотариуса. Это он сказал мне, что если я не соглашусь, он уйдёт от тебя и оставит тебя ни с чем. Я испугалась. Я думала, что так я спасу твой брак. Глупо, да?
Я слушала молча.
— Я не оправдываю себя, — продолжала мама. — Я поступила подло. Но я хочу, чтобы ты знала: я люблю тебя. И я очень жалею о том, что сделала.
Она заплакала. На этот раз — по-настоящему. Я смотрела на неё и чувствовала, как внутри что-то переворачивается. Я не могла простить её. Не сейчас. Но я могла понять. Хотя бы попытаться.
— Мама, — сказала я. — Я не готова говорить о прощении. Мне больно. Мне очень больно. Но я рада, что ты ушла от Гены. Это правильное решение.
— А ты? — спросила она. — Ты вернёшься домой?
— Нет, — сказала я. — Не сейчас. Мне нужно время.
Она кивнула, встала и пошла к двери. У порога остановилась.
— Я люблю тебя, Лена, — повторила она.
— Я знаю, — ответила я.
Она ушла. Я закрыла дверь и долго стояла, глядя в стену.
В марте я получила письмо от бабушки. В конверте лежал билет на «Сапсан» и записка: «Приезжай. Скучаю. У меня концерт в консерватории. Хочу, чтобы ты была в зале. И надень ту брошь».
Я взяла билет и улыбнулась.
В Петербург я приехала в субботу утром. Бабушка встречала меня на вокзале — в шубе, с букетом цветов. Мы обнялись, и я почувствовала, как слёзы текут по щекам. В этот раз это были слёзы облегчения.
— Ну что, внучка, — сказала Валентина Николаевна. — Пойдём домой. Я испекла твой любимый пирог.
— Бабуль, — спросила я. — А ты не злишься на меня, что я уехала в Москву тогда, три года назад?
— Злилась, — честно ответила она. — Долго злилась. А потом поняла: ты должна была ошибиться, чтобы понять, что правильно. Ты ошиблась с Геной. Ты ошиблась с мамой. Но ты нашла в себе силы исправить ошибки. Это дорогого стоит.
Вечером мы пошли в консерваторию. Бабушкин ансамбль играл Чайковского. Я сидела в пятом ряду, на мне была та самая брошь — скрипичный ключ из золота. Когда зазвучала музыка, я закрыла глаза и вспомнила, как мечтала стать великой пианисткой. Та мечта не умерла. Она просто ждала своего часа.
После концерта мы с бабушкой пошли в кафе на Невском. Пили кофе, ели пирожные и говорили о будущем.
— Ты можешь вернуться в Петербург, — сказала бабушка. — Я помогу тебе поступить в аспирантуру. Ты не потеряла свой талант, Лена. Он никуда не делся.
— Я подумаю, — ответила я. — Сейчас я хочу доработать год в Москве. Закончить все дела. А потом… может быть, вернусь.
— Может быть, — улыбнулась бабушка. — Главное, что ты знаешь: у тебя есть дом. На Фонтанке. Всегда.
Мы вышли из кафе. Невский проспект сиял огнями. Я взяла бабушку под руку, и мы медленно пошли к метро. Я чувствовала брошь на груди и улыбалась. Потому что, несмотря на всё, что случилось, я осталась собой. Я не сломалась. Я выстояла.
А это значит, что всё будет хорошо.
Через год я подала документы в аспирантуру Петербургской консерватории. Мама и Гена развелись. Гена уехал в другой город, я больше никогда его не видела. Мама звонила раз в неделю. Мы говорили о погоде, о работе, о здоровье. О том дне мы не говорили никогда. И я не знаю, наступит ли момент, когда я смогу её простить. Но я знаю, что пытаюсь.
Бабушка жива и здорова. Она до сих пор играет в ансамбле и до сих пор ждёт меня в гости. Я приезжаю к ней каждый месяц. Мы пьём чай с пирогом, она играет на рояле, а я сижу рядом и слушаю.
Брошь я ношу почти каждый день. Она напоминает мне о том, как одна маленькая забытая вещь спасла нашу семью. Если бы я не забыла её, я бы не вернулась. Если бы не вернулась, не услышала бы тот разговор. Если бы не услышала, не узнала бы правду.
Судьба иногда даёт нам шансы в виде маленьких случайностей. Главное — не пройти мимо.