С осени 1610 г. в Москве стоял польский гарнизон, приглашенный правительством Семибоярщины, польские солдаты вели себя в Москве как в захваченном городе, на улицах столицы регулярно происходили стычки с горожанами. В марте 1611 г. до Москвы стали доходить вести о подходе отрядов Первого народного ополчения. Самуил Маскевич, шляхтич входивший в состав гарнизона, писал в своем дневнике:
«Лазутчики извещают нас: один, что из Рязани идет Ляпунов с 80.000 человек и уже в 20 милях от столицы; другой, что из Калуги приближается Заруцкий с 50.000 и также находится недалеко; третий, что Просовецкий спешит к Москве с 15.000. Со всех сторон весть за вестью, одна другой утешительнее! Латы не сходят с наших плеч».
Еще до подхода Ополчения, в Москву для подготовки восстания тайно проникло некоторое количество ратных людей и воевод, в том числе князь Дмитрий Пожарский и Иван Бутурлин. К обороне готовился и начальник польского гарнизона Александр Гонсевский, который приказал ставить пушки на ворота и стены Москвы.
В Страстной вторник 19 марта 1611г., когда обстановка была уже накалена до предела, ссора солдат с извозчиками на рынке в Китай-городе привела к кровопролитию и вызвала всеобщее восстание.
«По совести, не умею сказать, кто начал ссору: мы ли, они ли? Кажется, однако, наши подали первый повод к волнению, поспешая очистить московские домы до прихода других: верно, кто-нибудь был увлечен оскорблением, и пошла потеха... Завязалась битва сперва в Китай-городе, где вскоре наши перерезали людей торговых (там одних лавок было до 40.000)», — вспоминал Маскевич.
Под натиском поляков восставшие отступили в Белый город. Особенно упорно сопротивлялись князь Пожарский на Лубянке и Сретенке, стрелецкие слободы у Тверских ворот и в Замоскворечье и Бутурлин у Яузских ворот.
По словам Нового летописца, «на Сретенской улице, соединившись с пушкарями, князь Дмитрий Михайлович Пожарский начал с ними (поляками) биться, и их отбили, и в город втоптали, а сами поставили острог у (церкви) Введения Пречистой Богородицы. Потом же пошли (поляки) на Кулишки, и там против них собрался Иван Матвеевич Бутурлин. И встал в Яузских воротах».
Рассказу о боях в Белом городе русскому летописцу вторит Самуил Маскевич:
«Тут нам управиться было труднее: здесь посад обширнее и народ воинственнее. Русские свезли с башен полевые орудия и, расставив их по улицам, обдавали нас огнем. Мы кинемся на них с копьями; а они тотчас загородят улицу столами, лавками, дровами; мы отступим, чтобы выманить их из-за ограды:
они преследуют нас, неся в руках столы и лавки, и лишь только заметят, что мы намереваемся обратиться к бою, немедленно заваливают улицу и под защитою своих загородок стреляют по нас из ружей; а другие, будучи в готовности, с кровель, с заборов, из окон бьют нас самопалами, камнями, дрекольем. Мы, т. е. всадники, не в силах ничего сделать, отступаем; они же нас преследуют и уже припирают к Кремлю».
Конные шляхтичи оказались бессильны в уличных боях, однако «немецкие» мушкетеры полковника Борковского с большим успехом атаковали плохо обученных и вооруженных горожан: «Часть наших сошла с коней и, соединясь с пехотою, разбросала загороды; московиты ударились в бегство; только мы мало выиграли: враги снова возвратились к бою и жестоко поражали нас из пушек со всех сторон» (Маскевич). Бой зашел в тупик, казалось, ни одна из сторон не могла одолеть. Тем временем в восставшей Москве наступила ночь.
На следующий день поляки, по совету верного королю боярина Михаила Глебовича Салтыкова, зажгли деревянные строения Москвы, и пожар заставил повстанцев отступить: «Пламя охватило домы и, раздуваемое жестоким ветром, гнало русских; а мы потихоньку подвигались за ними, беспрестанно усиливая огонь, и только вечером возвратились в крепость» (Маскевич). Огонь уничтожил Замоскворечье, Белый город и вообще почти всю столицу.
До последнего бился Дмитрий Пожарский «и долгое время ту сторону не давал жечь; и, изнемогши от великих ран, упал на землю; и, взяв его, повезли из города вон». От огня и поляков уходили люди из Москвы не по дорогам, а полем, кто откуда вышел из города, «так что с Москвы до самой Яузы не видно было снега, все люди шли».
Самуил Маскевич рисует апокалиптическую картину московского пожара: «Вся столица пылала; пожар был так лют, что ночью в Кремле было светло, как в самый ясный день; а горевшие домы имели такой страшный вид и такое испускали зловоние, что Москву можно было уподобить только аду, как его описывают... Смело могу сказать, что в Москве не осталось ни кола ни двора».
Восстание было подавлено буквально накануне подхода ополченцев.
Злой Московит
По материалам: Курбатов О.А. Военная история русской Смуты начала XVII века.