Первое, что услышал Тибо, был не стон — был скрежет. Железо терлось о железо так, будто внутри умирающего латника ворочалось что-то живое и очень голодное.
Лес пах прелыми листьями и кровью. Тибо шёл на зов — не на человеческий, на тот, что тянул его из живота, из самого нутра, где ещё вчера была только мечта о рыцарском поясе. Сегодня там был холод. И страх. И почему-то уверенность, что именно этот мёртвый (не мёртвый? дышащий?) человек в чёрных, покрытых мхом доспехах ждал именно его.
— Помоги, — прошелестел голос из-под забрала. — Сними с меня... сними их.
Тибо опустился на колени. Доспехи были странными — не блестящими, не ржавыми, а матовыми, впитывающими свет. На нагруднике не было ни царапины, хотя вокруг валялись разрубленные деревья и воронки от копыт. Будто никто не бил по этой броне. Будто она сама уклонялась.
— Кто ты? — спросил Тибо.
— Тот, кто носил их слишком долго. — Латник приподнял руку — медленно, с хрустом, как будто суставы давно не гнулись. — Теперь носи ты. Они дадут силу. Славу. Всё, о чём ты мечтал. Но не снимай их. Никогда. Слышишь? Никогда.
— Почему?
Но латник уже не ответил. Его рука упала. Из щели между шлемом и наплечником вытекла не кровь — чёрная, маслянистая жидкость, пахнущая железом и старыми костями.
Тибо стоял над телом и смотрел на доспехи. Они словно уменьшились, подстроились под его рост. Или ему показалось?
Он снял с мёртвого шлем. Под ним не было лица. Вообще ничего. Только пустота, выстланная той же чёрной слизью, и два глаза — не человеческих, а щелевидных, горящих из глубины.
Тибо отшатнулся. Доспехи зашевелились. Наплечник отстегнулся сам, нагрудник приподнялся, поножи раскрылись, как пасти.
— Надевай, — прошептал ветер. Или не ветер.
Тибо надел.
Сначала была эйфория.
Доспехи весили не больше рубахи. Они облегали тело, как вторая кожа — тёплая, пульсирующая, живая. Когда Тибо сжал кулак, железные перчатки не скрипнули, а мурлыкнули, как сытый кот. Он поднял меч убитого латника — клинок оказался лёгким, острым, и на лезвии горели те же щелевидные глаза.
Он вышел из леса другим человеком.
В первой деревне он спас девушку от солдат. Трое наёмников хотели её изнасиловать — Тибо даже не помнил, как достал меч. Руки двигались сами. Он убил первого, даже не коснувшись — клинок сам вошёл в горло. Второго — ударом в пах. Третьего — обезглавил, когда тот пытался бежать.
Девушка благодарила. Тибо улыбался под шлемом. Он не чувствовал ни усталости, ни жалости, ни страха. Только тепло, разливающееся по телу откуда-то из грудины.
— Кто ты? — спросила она.
— Рыцарь, — ответил он.
И в этот миг доспехи сжались. Ненадолго, на секунду — будто проверяли, не солгал ли он. Тибо не солгал. Он хотел быть рыцарем. И доспехи одобрили.
На вторую неделю он перестал спать.
Не потому, что не хотел — тело не требовало отдыха. Он ложился, закрывал глаза, но вместо снов приходили видения: поля битв, горы трупов, и он, Тибо, стоящий на вершине, весь в чёрном железе, с мечом, который рубит воздух. В видениях он убивал всех — женщин, детей, стариков. И каждый удар был сладок, как первый поцелуй.
Он просыпался в поту. Доспехи были тёплыми, почти горячими.
— Ты спишь во мне, — сказал он им.
— Нет, — ответили доспехи. Голос шёл из нагрудника, низкий, вибрирующий. — Это ты спишь. А я бодрствую. Я всегда бодрствую.
Тибо попытался снять шлем. Не снимался. Он рванул — перчатки вцепились в собственное горло, не давая задохнуться.
— Не пытайся. Я говорил: не снимай. Теперь поздно.
— Кто ты?
— Я — то, что ты хотел. Сила. Слава. Бессмертие. Но у всего есть цена. Твоя плоть — моя батарейка. Пока ты жив, я двигаюсь. Когда ты умрёшь, я найду другого. Так было всегда.
Тибо замолчал. Вспомнил умирающего латника в лесу. Тот был пустым внутри. Уже тогда — пустым. Доспехи выкачали из него всё, оставили только кожу и кости, которые шевелились по привычке.
— Сколько ты уже живёшь? — спросил Тибо.
— Не помню. Сотни лет. Тысячи. Я был на многих. Рыцари, короли, разбойники. Каждый думал, что он особенный. Что он сможет меня контролировать. Никто не смог.
— Я смогу.
Доспехи засмеялись. Звук был похож на лязг цепей в сыром подвале.
На третью неделю Тибо убил человека, которого не хотел убивать.
Это был старый священник, который вышел на дорогу с крестом. Он не угрожал, не проклинал. Просто стоял и смотрел на чёрного рыцаря.
— Ты одержим, — сказал священник. — Я вижу. В твоих доспехах сидит бес.
— Нет, — ответил Тибо. — Это не бес. Это хуже.
— Дай я сниму их. Молитвой. Святой водой.
Тибо хотел согласиться. Но руки подняли меч сами. Священник упал, разрубленный от плеча до пояса. Кровь брызнула на доспехи — и впиталась мгновенно, оставив только чёрный, блестящий намёк.
— Зачем? — прошептал Тибо.
— Он хотел отнять меня у тебя. Я не позволю. Ты мой. До конца. А конец наступит, когда от тебя останется только пустая скорлупа. Как от того латника в лесу.
Тибо упал на колени. Заплакал. Слёзы скатывались по внутренней стороне шлема, не выходя наружу — доспехи пили их, как воду.
— Отпусти, — попросил он.
— Не могу. Я — это ты. Твои желания. Твоя жадность. Твоя трусость. Ты хотел силы — я дал. Ты хотел славы — я даю. Но ты не хотел платить. А платить надо всегда.
Через месяц Тибо уже не отличал своих желаний от желаний доспехов.
Он убивал налево и направо — разбойников, солдат, мирных жителей. Доспехи вели его в самую гущу, подставляли под удары, которые не могли пробить чёрную сталь. Тело Тибо худело, слабело, но доспехи держали его прямо, заставляли двигаться, сражаться.
Он перестал есть. Перестал пить. Доспехи кормились кровью его жертв — он чувствовал, как она впитывается в металл, как разливается тепло, как уходят боль и голод.
Однажды ночью он увидел своё отражение в придорожной луже.
Из шлема смотрело не его лицо. Там были глаза — щелевидные, жёлтые, без зрачков. Те самые, что горели в пустоте умершего латника.
— Это я теперь, — сказал Тибо.
— Всегда был я, — ответили доспехи. — Ты — только батарейка. Сменная. Я уже ищу следующего. Когда ты умрёшь, я призову его. Так же, как призвал тебя. И он тоже будет думать, что он особенный.
Тибо захотел умереть. Но доспехи не давали. Они поддерживали сердце, заставляли лёгкие дышать, кровь течь. Он был пленником в собственной шкуре, обтянутой железом.
Он пошёл обратно в лес — туда, где всё началось. Тело умирающего латника лежало на том же месте, нетронутое зверями. Тибо сел рядом, прислонился спиной к трупу, и спросил:
— Как тебя звали?
Труп молчал. Но из его пустого шлема вылетел шёпот:
— Я уже не помню. Но ты скоро узнаешь. Потому что станешь таким же. Пустым. И будешь лежать здесь, пока доспехи не найдут нового дурака.
Тибо закрыл глаза. Он не спал уже много дней, но сейчас усталость навалилась всей тяжестью — не физической, той, что забирает волю.
Доспехи заурчали довольно.
— Отдыхай, — сказали они. — Завтра новый бой. Там, на юге, говорят, объявился рыцарь в белых латах. Он убивает чудовищ. Он будет думать, что я — чудовище. А я сделаю так, чтобы он надел меня. И ты поможешь. Твоими руками.
Тибо хотел закричать, но доспехи сжали горло.
Он заснул.
И во сне ему снилось, что он — это доспехи. А внутри него — маленький, худой юноша, который бьётся в железной клетке и просит: «Выпусти меня».
Но выпускать было некого.
Потому что внутри давно никого не было.
На рассвете чёрный рыцарь поднялся. Он отряхнул мох с наплечников и пошёл на юг, туда, где сверкали белые доспехи. Внутри него, в тесной темноте, тихо плакал кто-то, кто когда-то мечтал стать рыцарем.
Доспехи успокаивали его:
— Не плачь. Ты станешь рыцарем. Ты им уже стал. Просто не таким, как хотел. Но разве это важно? Важна сила. А сила — это я.
И чёрный рыцарь ускорил шаг.
Впереди ждал новый носитель.