Митя родился в феврале — крикливый, красный, с кулачками как у боксёра. Я плакала в роддоме от умиления, держала его через стеклянное окошко и думала: вот оно.
Катя ушла в декрет, я помогала как могла — приезжала, варила, нянчила. Нормально. По-человечески.
А в июне она сказала: «Мам, я в сентябре выхожу на работу. Ты же будешь сидеть с Митей?»
Не спросила. Сказала «ты же будешь» — с такой интонацией, как говорят о чём-то решённом. Как говорят «автобус в семь, не опаздывай».
Я тогда промолчала. Зря.
Мне 57. Я работала с восемнадцати. Катю поднимала одна — муж ушёл, когда ей было три, алименты платил криво и через раз. Я крутилась. Я делала всё, что надо было делать.
Катя выросла нормальным человеком — с работой, мужем, квартирой и вот теперь с ребёнком. Я рада. Правда рада.
Но я устала.
Не от неё, не от Мити — просто устала. 39 лет в режиме «надо». Муж ушёл — надо тянуть одной. Катя болеет — надо. Работа в две смены — надо. ЕГЭ, институт, свадьба — везде надо быть, везде помочь, нигде не отвалиться. Я и не отваливалась.
А потом вдруг — пятьдесят семь лет, пенсия через три года, спина побаливает по утрам — и я впервые за всё это время подумала: а чего хочу я?
Ответа сначала не было. Потом появился.
Записалась на курсы итальянского. Купила путёвку в Кисловодск. Договорилась с подругой Ларой — мы собирались поехать в Питер, говорили об этом лет десять, всё не складывалось.
Когда Катя позвонила снова — уточнить, с какого числа я буду сидеть — я сначала открыла рот, чтобы сказать «ну давай обсудим». И закрыла.
И сказала: нет.
Катя сначала не поняла. Переспросила — как «нет»? Я объяснила: каждый день не смогу, у меня своя жизнь, помогу когда смогу, но постоянной няней не буду.
Она помолчала секунды три. У меня в это время что-то сжалось под рёбрами — не больно, просто неприятно, как будто ждёшь удара. Потом: «Мам, ты что, не любишь его?»
Вот это «не любишь» — оно всегда наготове. Если ты не делаешь то, чего от тебя хотят — значит, не любишь. Просто, удобно, работает.
Я сказала, что люблю. Что это не про любовь.
Она говорила долго — про то, что няня дорого, что семья это семья, что не ожидала. Голос поднимался и опускался. Я слушала и думала: она не злая. Она просто привыкла, что я буду. Я сама её к этому приучила.
Потом позвонила Ирина, двоюродная, сказала «ты понимаешь, что творишь». Потом свекровь Кати написала в вотсап что-то длинное про то, что бабушки так не поступают.
Бабушки так не поступают.
Интересно. А как поступают бабушки? Забывают, что у них есть жизнь? Или просто никогда её и не имели — и им не с чем сравнивать?
Я уехала в Кисловодск в конце сентября. Нарзан, горы, три недели без будильника. Первые два дня было неловко — как будто я что-то украла. На третий день сидела на скамейке, ела мороженое, смотрела на Эльбрус в дымке. И думала: я никогда в жизни не делала вот так. Просто сидела и смотрела ни на что.
Катя писала. Я отвечала — коротко, раз в день.
Сейчас с Митей сижу когда приезжаю — иногда на выходных, иногда на пару часов если просит. Она это принимает, но без тепла. Отвечает на сообщения, на праздники приезжает, Митю показывает. Но что-то изменилось — он смотрит на меня и тянется, а она берёт его на руки чуть раньше, чем нужно. Может, я придумываю. Может, нет.
Я об этом думаю. Иногда ночью, когда не спится: может, зря. Может, надо было согласиться, потерпеть ещё немного.
А утром встаю, варю кофе, открываю тетрадку с итальянским. За окном октябрь, темно в восемь утра. Сижу одна на кухне и читаю вслух: la libertà, свобода.
Красивое слово.