Осколки разбитой страны собирались в новые формы. Кто-то склеивал их верой, кто-то — железом, кто-то — землёй. Все три скрепляла кровь.
Часть 1. Пастырь. Церковь серого неба.
Лидс, Западный Йоркшир. Третий месяц после Покрова.
Он вышел из тени собора, и толпа замерла. Брат Майкл. Отец Майкл. Пастырь. Высокий, сутулый, с глазами, которые не моргали. Он никогда не повышал голос — в этом была его сила. Люди вслушивались в его шёпот, как в последнее откровение.
На площади перед ним стояли около полутора тысяч человек. Коленопреклонённые, грязные, голодные, но — его. Он взял их из грязи, из страха, из резни первых недель. Он дал им порядок. Он дал им врага. Он дал им надежду.
— Вы пришли с пустыми руками, — сказал он. — Но вы уйдёте с верой. Вера — это оружие, которое не отнимут. Вера — это хлеб, который не испортится. Вера — это закон, который не нарушить.
Толпа загудела. Он поднял руку с механическим рупором, и гул стих.
— Закон прост. Работай. Молись. Слушайся. Кто не работает — не ест. Кто не молится — тот грешник. Кто не слушается — тот враг.
— Аминь! — закричали передние ряды.
Пастырь не был безумцем. Безумцы не умеют держать власть. Он знал, что вера — лучший клей. Он знал, что страх — лучший страж. Он знал, что жестокость — лучшее лекарство от хаоса.
Он разделил свою паству на круги. Первый — «Ангелы», чёрные повязки, ножи, винтовки. Второй — работники. Третий — женщины и дети. Четвёртый — провинившиеся, в серых мешках, на каторге.
— Милость нужно заслужить. Но сначала — понять, что ты заслужил гнев.
Плаха на площади работала без выходных. На второй неделе — пятеро воров. На третьей — трое беглецов. На четвёртой — один сомневающийся.
— Сомневаться во мне — сомневаться в Боге.
Никто больше не сомневался.
У него был старый керосиновый фонарь с рефлектором. По ночам он выходил на площадь, направлял луч в серое небо и кричал:
— Господь смотрит на нас! Он видит каждого!
Люди падали ниц. Сам Майкл знал, что никакого чуда нет. Но люди верили. А вера — это ресурс, который не кончается, если его правильно использовать.
К концу третьего месяца его община выросла до почти двух тысяч человек и контролировала значительную часть Западного Йоркшира. Он не лез в Лондон — там железо. Не лез в Эдинбург — там учёные. Не лез в Виндзор — там старая королева, которая умеет ждать.
— У нас своё королевство. В сердце Англии. Нас не тронут.
— А если тронут? — спросил один из «Ангелов».
Пастырь улыбнулся. В улыбке было что-то звериное, холодное, нечеловеческое.
— Тогда они узнают, что такое гнев Господень.
Часть 2. Генерал. Военная хунта Северо-Востока.
Ньюкасл-апон-Тайн. Шестая неделя после Покрова.
Он не выбирал власть. Власть выбрала его. Генерал-майор Стивен Роулингс, пятьдесят семь лет, служил в Корпусе королевских инженеров, командовал бригадой в Афганистане. Когда небо стало серым, а всё электрическое умерло, он оказался в казармах Ньюкасла, где ещё теплился порядок.
— Сэр, что делать? — спросил его капрал, глядя на бунтующий город.
— Собирайте людей. Всех, кто умеет держать оружие. Кто не умеет — научим. Кто не хочет — расстреляем.
Он говорил спокойно, как на лекции в академии. Капрал кивнул и побежал выполнять.
В первые дни он потерял треть своих солдат — они разбежались спасать семьи. Остались те, у кого не было семей, или те, кто считал приказ святым. Роулингс был из вторых. Он верил в дисциплину, в иерархию, в железный порядок. В мире без электричества это были единственные ценности, которые не обесценились.
Он не строил коммун. Он создал военную хунту. Законы просты: приказ не обсуждается. Нарушение — смерть. Предательство — смерть родственников.
— У нас нет тюрем. Нет судов. Есть я и мои офицеры. Виноват — расстрел.
За первый месяц его люди подавили три бунта, уничтожили четыре банды, повесили двенадцать мародёров на городских воротах. Тела висели неделями, пока не сгнили. Никто больше не грабил.
Роулингс не полагался на фанатизм. Он полагался на выучку. Он организовал патрули, посты, склады, кузницы. Он заставил своих инженеров чинить старые механизмы, восстанавливать водяные колёса, налаживать производство. Он не верил в бога. Он верил в план.
— У нас есть ресурсы. Уголь в Нортумберленде, железо в Тиссайде, еда в Йоркшире. Нужно только взять.
Он взял. Сначала — угольные шахты. Потом — порт Сандерленд. Потом — склады в Мидлсбро. К концу третьего месяца его хунта насчитывала около тысячи двухсот бойцов, но за их спинами стояли сотни гражданских, работавших на хунту. Дисциплина — железная. Оружие — старое, но надёжное.
— Мы не воюем с Лондоном. Не воюем с Эдинбургом. Не воюем с этими... сектантами. Наша цель — выжить и сохранить порядок.
— А если они придут к нам? — спросил его заместитель.
— Мы встретим. И убьём.
Он говорил без эмоций. Генерал не любил эмоции. Эмоции мешают стрелять.
К концу четвёртого месяца его хунта стала самым организованным военным образованием на севере Англии. Профессор Финч в Эдинбурге знал о нём, но не лез. Пастырь в Лидсе ненавидел его, но боялся. Покровский в Лондоне посылал разведчиков, но те не возвращались.
— Генерал — это не тиран. Он — система. А систему не победить верой.
Часть 3. Хлебороб. Аграрная коммуна Восточной Англии.
Норфолк, сельскохозяйственные угодья. Десятая неделя после Покрова.
В отличие от Пастыря и Генерала, Томас Фергюссон не хотел власти. Он был фермером. В третьем поколении. Двести акров пшеницы, ячменя, овса. Стада овец, свиней, коров. Техника старая, тракторы ещё довоенные — дизельные, без электроники. Когда погас свет, он не заметил — трактор заводился от рукоятки.
Первые недели он просто работал. Поля не ждали, урожай не ждал. Соседи приходили смотреть — как у него получается. Он делился зерном, мясом, молоком.
— Вместе легче, — говорил он.
Люди потянулись к нему. Сначала десяток, потом сотня, потом — тысяча. Фергюссон был не лидером, а примером. Спокойный, сильный, справедливый.
— Я не буду вас судить. Я не буду вас казнить. Я дам вам землю. Возделывайте её, кормите друг друга. И оставьте меня в покое.
Но оставить его не могли. Коммуна росла, возникали споры, драки, конфликты. Фергюссону пришлось брать на себя власть — не по желанию, а по необходимости.
— Правила просты. Земля — общая. Труд — общий. Урожай — делим поровну. Кто не работает — не ест. Кто ворует — уходит.
— А если не уйдёт? — спросили его.
— Уйдёт. Или мы поможем.
Он не вешал. Не расстреливал. Он просто выгонял. В мире, где каждый кусок хлеба на вес золота, изгнание было хуже смерти.
Его коммуна стала магнитом для тех, кто устал от войны, от веры, от диктатуры. Слабые, женщины, дети, старики — все находили здесь приют. Но и здесь были свои законы. Сильный не может отнять у слабого. Богатый не может купить бедного. Все равны перед полем.
— Я не святой. Я фермер. Если вы хотите жить — работайте.
К концу четвёртого месяца его коммуна насчитывала почти полторы тысячи человек. Это была самая большая мирная община в Восточной Англии. У них не было армии, не было пулемётов, не было генералов. У них были тракторы, плуги, лошади. И земля, которая кормила.
Покровский в Лондоне знал о нём. Посылал гонцов с предложением союза. Фергюссон отвечал:
— Не лезьте к нам — мы не полезем к вам. Еды у нас хватает на своих. Но отдавать просто так не будем. Приезжайте торговаться.
Покровский не поехал. У него были другие заботы. Но Фергюссона запомнил.
Генерал в Ньюкасле тоже знал о нём. Считал его конкурентом. Но не трогал — слишком далеко.
Пастырь ненавидел Фергюссона. Потому что тот жил без веры. Потому что его любили не за страх, а за хлеб.
— Он — враг. Он — соблазн. Он — ложный пророк, — говорил Майкл своим «Ангелам».
— Нападаем?
— Нет. Рано. У него люди. У него еда. У него земля. Но земля без веры — пустыня. Рано или поздно его община рассыплется. А мы будем ждать.
Фергюссон не ждал. Он работал. Поля зрели, колосья клонились к земле. Серое небо висело над ними, пульсировало, но не мешало. Солнечный свет проходил на 90%, а этого хватало для урожая.
— Ничего, — говорил он. — Переживём.