Солнечный свет заливал кухню сквозь полуоткрытую створку, играя на пёстрых перцах, изображённых на обоях. Тёплый, не по-сентябрьски, ветерок колыхал лёгкий тюль, а Оля, напевая себе что-то под нос, стояла у плиты и жарила оладьи.
Она переворачивала их лопаткой, следила, чтобы румянец ложился равномерно, и улыбалась. Улыбалась так, будто внутри у неё звенел колокольчик. Вчерашний вечер никак не выходил из головы.
После работы она заехала к родителям в пригород. Мать, как всегда, напекла шарлотку. Отец разливал чай в большие кружки. А потом, когда тарелки опустели, он вдруг встал, вышел в спальню и вернулся с плотным жёлтым конвертом.
— Это тебе, дочка, — сказал он просто.
Оля растерянно взяла конверт. Он был тяжелее, чем казался.
— Что это?
— Открой.
Она поддела край. Внутри лежали пачки купюр. Новые, хрустящие. Она не стала пересчитывать — только ахнула.
— Тут миллион, — отец кивнул. — Копили мы с матерью. Дед Михаил Фёдорович велел передать: бери машину, и обязательно вишнёвую. Говорит, красный цвет самый заметный на дороге, и характер у тебя такой же яркий.
Она хотела отказаться. Или хотя бы заплакать от счастья. Но вместо этого рассмеялась и обняла родителей. Всю дорогу домой она представляла, как скажет Борису. Он обрадуется. Они вместе выберут авто. Она давно мечтала о маленькой красной машине.
Теперь, стоя у плиты, Оля уже знала, что сегодня после завтрака поедет смотреть объявления. А может, даже купит — сразу, без промедлений.
— Опять у тебя всё пригорает, — раздался сзади недовольный голос.
Она обернулась. В дверях кухни стоял Борис, заспанный, в старой футболке, и морщился.
— Доброе утро, — пропела Оля. — Садись завтракать, всё уже готово.
— Сколько можно? У тебя никогда не получалось их готовить.
— А я вот научусь, — широко улыбнулась женщина. — Иди мой руки.
Она выложила оладьи на блюдо. Получилась целая гора. Сверху щедро полила липовым мёдом — не магазинным, а с пасеки двоюродного деда Михаила Фёдоровича. Тот регулярно снабжал их своими продуктами: банки с мёдом, баночки с прополисом, сушёные травы. Оля любила этот густой, чуть горьковатый вкус.
Борис сел за стол, налил себе чаю и молча принялся за еду. Он жевал быстро, не глядя на жену.
— Что с тобой? — вдруг спросил он, поднимая глаза.
— А что? — удивилась Оля. Улыбка не сходила с её лица.
— Прямо светишься. Премию получила?
— Нет, но близко к истине.
Она отложила вилку и подалась вперёд. Говорить это было так радостно, что слова сами прыгали с языка.
— Боря, ты же знаешь, я всегда мечтала о машине.
Он нахмурился, но промолчал.
Оля продолжила, торопясь и сбиваясь:
— Помнишь, два года назад я получила права? Я тогда хотела взять кредит. Но тут у тебя сокращение на работе, ипотека, и всё пошло прахом. А вчера я была у родителей. И они подарили мне миллион. На машину. Представляешь? Целый миллион!
Борис перестал жевать. Он положил оладью на тарелку и медленно вытер губы салфеткой.
— Миллион? — переспросил он.
— Да. Папа сказал, копили долго. Дед Михаил Фёдорович даже цвет посоветовал — красный, вишнёвый. Говорит, он самый заметный.
— И что ты решила?
— Как что? Куплю. Я уже нашла один вариант в интернете. Алую «ласточку» в пределах бюджета. Вот позавтракаю — и поеду смотреть.
Она засияла ещё ярче. Но Борис не разделял её восторга. Он отодвинул тарелку и откинулся на спинку стула.
— Не думаю, что тебе стоит покупать машину, — сказал он ровным, холодным голосом.
Оля замерла.
— Почему?
— Да вот как раз хотел поговорить. Помнишь мою двоюродную сестру Надю?
Оля кивнула, хотя помнила её с трудом. Они виделись всего раз — на свадьбе три года назад. Надя была полноватой женщиной с громким голосом и вечно недовольным лицом. Больше они не общались.
— Что с ней? — осторожно спросила Оля.
— Она попала в аварию, — Борис говорил так, будто сообщал о погоде. — Вчера вечером. Сама почти не пострадала, царапины. Но машина — всмятку. И хуже того: во втором автомобиле сидел местный влиятельный человек. Он требует возмещения ущерба. Около миллиона. Точнее, назвал сумму восемьсот тысяч.
Оля молчала. Чувство радости начало медленно таять, как мёд в горячем чае.
— Боря, но… какое это имеет отношение к нам?
— Самое прямое, — он взял её руку поверх стола. — Я уже сказал Наде, что к вечеру переведу деньги. Мы же семья. Должны помогать.
Она выдернула руку.
— Ты уже сказал? Не спросив меня?
— А что тут спрашивать? У тебя есть миллион. Ей нужно восемьсот. Остаток двести — на твою машину. Купишь что-нибудь попроще.
— Попроще? — Оля почувствовала, как к горлу подступает ком. — Боря, это мои деньги. Родители дарили мне.
— А я думал, в семье всё общее, — он скрестил руки на груди. — Или у нас теперь разные бюджеты?
— У нас общие расходы — ипотека, коммуналка, еда. А личные деньги — это личное. Ты сам так предложил, когда купил себе прошлогодний айфон за шестьдесят тысяч.
— То телефон! — вспылил Борис. — А тут авария! Человек пострадал! Ты что, бессердечная?
Оля встала из-за стола. Подошла к окну. Ветер всё так же колыхал тюль, но теперь он казался ей не тёплым, а липким, душным.
— Боря, я не бессердечная. Но я не понимаю: почему именно сейчас? Почему именно сегодня, когда я получила деньги?
— Потому что так случилось! — он тоже встал, заходил по кухне. — Это дело случая! Совпадение! Неужели ты не видишь — мы обязаны помочь. Надя одна растит сына, ему всего девятнадцать, он курьером работает, копейки получает.
— Он работает курьером, это правда, — медленно сказала Оля. — Но я слышала, что неплохо зарабатывает. И живёт с мамой. Почему они сами не могут взять кредит?
— Да при чём тут это! — Борис резко остановился, чуть не опрокинув стул. — Я обещал! Ты хочешь, чтобы я был лжецом?
— Ты мог бы сначала спросить меня.
— А что бы ты ответила? Отказала? — он усмехнулся. — Вот видишь.
Оля повернулась к нему лицом. На неё смотрел чужой человек. Не тот, за кого она выходила замуж. Не тот, кто клялся в любви. А кто-то злой, нетерпеливый, требовательный.
— Боря, — сказала она тихо, — давай не будем ссориться. Может, есть другой способ помочь? Я могла бы съездить к Наде, поговорить, понять, что на самом деле произошло.
— Зачем? Ты не веришь мне?
— Я верю. Но хочу убедиться сама.
— Нет! — он почти крикнул. — Не поедешь. Ты просто отдашь деньги, и всё. Или ты не жена мне?
Оля глубоко вздохнула. Ссоры она терпеть не могла. Но сейчас внутри неё поднималось что-то новое, почти незнакомое. Упрямство. Или гордость.
— Извини, — сказала она ровно. — Я не отдам. Во всяком случае, не сегодня. И не так.
Борис побледнел. Потом покраснел. Он подошёл к окну, рывком захлопнул створку.
— Дует, — буркнул он. — И всё провоняло горелым. Дались тебе эти оладьи — снаружи уголь, внутри сырое тесто.
— Зачем же ты съел целую тарелку? — прищурилась Оля. — Или просто хочешь меня задеть?
— Ты ничего не понимаешь! — он ударил кулаком по подоконнику.
Оля вздрогнула. Но не отступила.
— Боря, я понимаю больше, чем ты думаешь.
Она посмотрела на него внимательно. И вдруг заметила то, что упустила сначала. Он сказал, что Наде нужно восемьсот тысяч. Но она не называла ему точную сумму подарка. Она сказала только «миллион». Откуда он знает, что требуется именно восемьсот? Почему не семьсот, не девятьсот?
Она спокойно улыбнулась. Той улыбкой, которая появляется, когда человек вдруг увидел правду, но не торопится её озвучивать.
— Боря, — спросила она мягко, почти ласково, — а откуда ты узнал про восемьсот тысяч? Я ведь говорила только про миллион. И Надя, если ей нужна помощь, назвала бы точную сумму. Ты сам сказал, что вчера вечером случилась авария. Но вчера вечером я была у родителей. И ты не знал, сколько они дали. Ты узнал только сегодня утром, когда я сказала «миллион». И сразу назвал восемьсот. Как такое может быть?
Борис замер. Его лицо дёрнулось. Он открыл рот, потом закрыл.
— Я… сложил примерный ремонт. В среднем восемьсот.
— Но ты не видел машину, — тихо сказала Оля. — Ты даже не знаешь марку. Как ты посчитал?
— Это не важно! — он отвернулся к стене.
— Важно, — Оля сделала шаг к нему. — Боря, я хочу одного: чтобы ты сказал правду. Авария была на самом деле? Или ты придумал её сегодня, когда узнал про деньги?
Повисла тишина. За окном, сквозь закрытую створку, всё равно доносился шум улицы. Где-то лаяла собака. Где-то заводили машину.
Борис молчал.
Оля вздохнула. Улыбка её стала ещё спокойнее, почти застывшей.
— Значит, я права, — прошептала она. — И ты знал. Знал заранее.
Она взяла со стола ключи от квартиры, положила их в карман джинсов, надела куртку.
— Ты куда? — он обернулся.
— К родителям. И к нотариусу. А ты пока подумай: хочешь ли ты остаться в этом браке или тебе нужны только мои деньги.
Она вышла в прихожую. Борис рванул за ней.
— Оля, подожди! Не делай глупостей.
Она обернулась на пороге. Посмотрела ему в глаза.
— Боря, я не делаю глупостей. Я просто хочу знать правду. И если ты её не скажешь сейчас, то узнаю я сама. Только тогда будет поздно.
Она открыла дверь и шагнула на лестничную клетку. Борис остался стоять в коридоре, бледный, растерянный.
А она спускалась по ступенькам и думала: «Три дня. Три дня назад я получила деньги. И сегодня — авария. Слишком гладко. Слишком точно. Боже, за что?»
На улице она достала телефон, набрала номер матери.
— Мам, привет. Я сейчас приеду. И, мам… ты не знаешь случайно, Борис вчера звонил папе? Или кому-то из вас? Спрашивал про подарок?
Мать ответила не сразу.
— Звонил, — сказала она нехотя. — Вчера вечером, когда ты мыла посуду. Спросил, сколько дали. Отец не хотел говорить, но Борис настаивал, сказал, что для страховки машины нужно знать точную сумму. Отец и сказал — миллион.
Оля закрыла глаза. Всё встало на свои места.
— Спасибо, мам. Я скоро буду.
Она повесила трубку и улыбнулась той же спокойной, холодной улыбкой.
Теперь она знала всё. И следующий вопрос она задаст ему уже не дома, а при свидетелях. Но об этом — в следующий раз.
Оля вышла из подъезда и остановилась на несколько секунд. Солнце всё так же ярко светило, но теперь оно не радовало. Она посмотрела на небо, потом на свои руки — они слегка дрожали. Не от страха. От злости.
Она села в такси — своей машины у неё пока не было, но сегодня она планировала это исправить. Водитель, молодой парень в кепке, спросил куда. Она назвала адрес родителей.
— Поехали, — сказала она и откинулась на сиденье.
Телефон завибрировал. Борис. Она сбросила вызов. Через минуту — снова. И снова. На четвёртый раз она вообще выключила звук.
Всю дорогу Оля смотрела в окно и прокручивала в голове события последних дней. Вчера — радость, конверт, мечты о красной машине. Сегодня утром — оладьи, мёд, его холодное лицо. А теперь — эта тишина в машине, только двигатель гудит, и водитель иногда поглядывает на неё в зеркало заднего вида.
— У вас всё в порядке? — осторожно спросил он.
— Да, спасибо. Всё хорошо.
Но это было неправдой.
Через сорок минут такси остановилось у знакомого одноэтажного дома. Оля расплатилась, вышла и глубоко вдохнула воздух. Здесь пахло яблоками и сухой травой. Детство. Безопасность.
Она открыла калитку. Во дворе мать полола грядки.
— Оленька? — мать выпрямилась, отряхнула руки. — А мы не ждали. Что случилось?
— Здравствуй, мам. Папа дома?
— В гараже возится. А что такое? Ты бледная.
— Пойдём в дом, — Оля взяла мать за руку. — Надо поговорить.
Они вошли в кухню. Ту самую, где вчера за шарлоткой она получила конверт. Всё стояло на своих местах: ситцевая скатерть, чашки с петухами, на подоконнике герань. Оля села на табуретку и вдруг заплакала. Тихо, без всхлипов, просто слёзы потекли сами.
— Дочка, — мать села рядом, обняла. — Говори.
Оля вытерла лицо рукавом куртки и начала. Рассказала всё: как Борис обрадовался не так, как она ожидала. Как заговорил про аварию. Как потребовал восемьсот тысяч. Как она спросила откуда он узнал сумму.
— А потом я позвонила тебе, — закончила Оля. — И ты сказала, что он вчера выспрашивал у папы про миллион.
Мать побледнела. Она встала, подошла к окну, постояла молча.
— Значит, — медленно сказала она, — авария эта — выдумка?
— Я не знаю наверняка. Но слишком много совпадений.
— Оль, — мать повернулась к ней. — Твой отец сразу не хотел говорить. Но Борис так настаивал. Сказал, что оформляет на тебя страховку, что ему срочно нужна точная цифра. Отец и поверил.
— Он всех умеет убедить, — горько усмехнулась Оля.
В дверях показался отец. Он был в промасленной куртке, с разводным ключом в руке.
— Чего ревёте? — спросил он. — Я слышал голоса. Что стряслось?
Мать коротко пересказала. Отец слушал, и его лицо темнело с каждым словом. Когда она закончила, он положил ключ на стол, сел напротив дочери.
— Значит, он решил, что наш подарок — это его подарок? — тихо спросил он.
— Он сказал «в семье всё общее», — ответила Оля.
— В семье, — повторил отец. — А сам тайком выспрашивает у тёщи, сколько дали. Хорош гусь.
Отец помолчал, потом спросил:
— Что ты хочешь делать?
— Я хочу знать правду про аварию. Если она была на самом деле — я помогу. Но не вслепую. Если нет…
— Если нет, то он просто хотел забрать деньги, — закончил отец.
Оля кивнула.
— Я поеду к Наде, — сказала она. — Прямо сейчас.
— Одна? — встревожилась мать.
— А что мне сделается? Она женщина. Я не боюсь.
— Я с тобой, — отец встал. — Давай ключи от моей машины.
— Пап, не надо. Я сама.
— Я сказал — поеду, — отрезал отец. — Ты моя дочь. И я не позволю, чтобы с тобой так обращались. Никто не будет тебя обманывать, даже твой муж.
Он снял куртку с вешалки, надел, взял ключи.
— Адрес знаешь? — спросил он.
— Борис говорил, она живёт на Южной, в старом районе.
— Поехали.
Мать осталась на крыльце, провожала их взглядом. Оля обернулась на калитке.
— Мам, не волнуйся. Всё будет хорошо.
— Ты скажи, когда доедете, — ответила мать.
Отец завёл старенький седан. Оля села рядом. Они выехали со двора и направились в сторону Южного микрорайона.
Дорога заняла минут двадцать. Оля молчала, отец тоже. Он только иногда поглядывал на неё и качал головой.
— Я всегда знал, что он расчётливый, — наконец сказал он. — Но чтобы так… это даже не расчёт. Это подлость.
— Пап, давай сначала разберёмся. Может, авария правда.
— А восемьсот тысяч — правда? Почему не ровно миллион? Потому что он хотел оставить тебе двести? На мелкие расходы?
Оля не ответила. Она понимала, что отец прав, но ей всё ещё хотелось верить, что Борис не такой. Что это какое-то недоразумение.
Они подъехали к пятиэтажке из серого кирпича. Двор был заставлен старыми машинами. На скамейке сидели бабушки. Оля вышла, посмотрела на табличку с номером дома.
— Нам нужен второй подъезд, квартира 45, — сказала она.
Отец заглушил мотор и вышел следом.
— Ты иди, — сказал он. — А я здесь постою. Если что — кричи.
Оля улыбнулась. Отец всегда был таким: надёжным, как стена.
Она вошла в подъезд. Пахло кошками и старой краской. Лифта не было. Поднялась на третий этаж, нашла квартиру 45. На двери висела табличка с фамилией — «Сидоренко». Та же фамилия, что и у Бориса. Они были двоюродными, но фамилия общая.
Оля нажала на звонок. За дверью послышались шаги. Голос женщины:
— Кто там?
— Надя, это Оля. Жена Бориса. Можно поговорить?
Тишина. Потом щёлкнул замок. Дверь приоткрылась на цепочку. В щели показалось полное, испуганное лицо.
— Оля? Зачем?
— Мне нужно поговорить с вами. Откройте, пожалуйста.
— Боря не говорил, что вы придёте.
— Он и не знает. Пожалуйста, откройте. Это важно.
Цепочка звякнула. Дверь открылась. Надя стояла в халате, растерянная, с растрёпанными волосами. Ей было около сорока, но выглядела она старше.
— Проходите, — неохотно сказала она.
Оля вошла. Квартира была маленькой, заставленной старой мебелью. На стенах — ковры, на полках — хрустальные вазы. В углу на диване сидел парень лет девятнадцати, худой, с наушниками в ушах. Он удивлённо посмотрел на гостью, но ничего не сказал.
— Это мой сын Илья, — кивнула Надя. — Илья, вынь наушники.
Парень вытащил один.
— Здравствуйте, — сказал он.
— Здравствуй, — ответила Оля.
Она села на стул, который ей предложила Надя. Женщина опустилась напротив, на край дивана.
— Так зачем вы пришли? — спросила Надя, теребя пояс халата.
— Борис сказал, что вы попали в аварию. Что ваша машина разбита. И что вам нужно восемьсот тысяч на ремонт другому участнику. Это правда?
Надя и Илья переглянулись. Сын снова надел наушник и отвернулся к стене. А Надя вдруг покраснела.
— Боря сказал? — переспросила она. — А зачем ему… Ах да, деньги.
— Какие деньги? — спросила Оля.
Надя замялась. Она посмотрела на сына, потом на Олю.
— Слушайте, — сказала она тихо. — Я не знаю, что он вам наговорил. Но никакой аварии не было.
Оля замерла.
— Как не было?
— А так. Не было. Машину я продала месяц назад. Без прав всё равно сидела, а деньги нужны были. Илья поступал в университет, сборы, репетиторы. А Боря… — она запнулась. — Боря попросил меня придумать.
— Что придумать? — голос Оли стал чужим, хриплым.
— Он позвонил мне вчера вечером. Сказал, что вы получили много денег, и что он хочет их забрать. Попросил, чтобы я сказала, если кто будет спрашивать, что я попала в аварию. Назвал сумму — восемьсот тысяч. Сказал, что так правдоподобнее.
Оля сидела, не двигаясь. В голове гудело.
— И вы согласились? — спросила она.
— Он мой двоюродный брат, — Надя опустила глаза. — Он сказал, что это для семьи. Что вы всё равно потратите деньги на ерунду, а так они пойдут на нужное дело. Я не знала, что вы придёте проверять. Я думала, он просто возьмёт и всё.
Оля встала.
— Надя, вы понимаете, что вы сейчас признались в соучастии в обмане?
— Каком обмане? — испугалась женщина. — Я ничего не делала. Только сказать должна была.
— Сказать неправду, чтобы мои деньги перешли к вашему брату. Это называется мошенничество.
Илья снова вынул наушник.
— Мам, я же тебе говорил, не ввязывайся, — сказал он сердито. — Дядя Боря вечно какие-то схемы крутит.
— Заткнись! — прикрикнула Надя. — Ничего ты не понимаешь.
Оля взяла телефон, включила диктофон.
— Надя, вы не против, если мы повторим ваш рассказ при записи?
Женщина побледнела.
— Вы что, в полицию пойдёте?
— Я пока не знаю. Но мне нужно доказательство.
— Не надо полиции, — замахала руками Надя. — Я всё скажу Борису, пусть он отстанет. Я не знала, что вы… что вы такая.
Оля убрала телефон. Не включая запись.
— Хорошо. Без записи. Но вы мне сейчас скажете при свидетеле. Вот при вашем сыне. Вы подтверждаете, что аварии не было, машина продана, и Борис попросил вас солгать?
Надя посмотрела на сына. Тот кивнул.
— Подтверждаю, — выдохнула она. — Простите меня, пожалуйста. Я не хотела зла. Просто деньги нужны всегда. А Боря сказал, что вы богатая.
— Я не богатая, — тихо сказала Оля. — Мне родители подарили машину. Всю жизнь копили.
Она повернулась и пошла к выходу.
В дверях она остановилась.
— Надя, передайте Борису, что я всё знаю. И что мы поговорим сегодня вечером. Уже всерьёз.
Она вышла на лестничную клетку. Дверь за ней захлопнулась. В подъезде было темно и пахло сыростью.
Оля спустилась вниз. Отец стоял у машины, курил. Увидев дочь, бросил сигарету.
— Ну?
— Аварии не было, — сказала Оля. — Он всё придумал. Вчера вечером, когда узнал про миллион. Попросил сестру подыграть.
Отец молчал несколько секунд. Потом открыл дверцу машины.
— Садись. Поехали к адвокату.
Оля села. Отец завёл двигатель.
— Ты как? — спросил он, выезжая со двора.
— Спокойно, — ответила она. — Удивительно, но мне совсем не больно. Наверное, потому что я уже знала. Знала, когда выходила из дома.
— Умная ты у меня, — отец положил руку ей на плечо. — Вся в мать.
Она не улыбнулась. Просто смотрела на дорогу.
Через час они были у адвоката. Ирина Сергеевна, женщина лет пятидесяти с острыми глазами, выслушала рассказ, покачала головой.
— Дело нехитрое, — сказала она. — Если вы хотите развода, я подготовлю документы. Обман такого рода — веское основание. Особенно если есть свидетель.
— Свидетель есть, — сказала Оля. — Сестра мужа и её сын.
— Отлично. Но вы уверены? Это необратимо.
Оля посмотрела на отца. Тот кивнул.
— Уверена, — сказала она.
Она вышла от адвоката с пакетом бумаг. В кармане завибрировал телефон — Борис снова звонил.
Она ответила.
— Оля, где ты? — голос его был встревоженным, но не искренним. Она научилась это различать.
— У родителей, — коротко сказала она.
— Когда ты вернёшься?
— Сегодня. Но не к тебе. Я приеду за своими вещами.
— Что значит — не ко мне? Ты чего?
— Боря, я была у Нади. Она всё рассказала.
На том конце провода повисла тишина.
— Она ничего не рассказывала, — сказал он после паузы. — Она вообще не в себе.
— Она сказала, что ты попросил её солгать про аварию. Что машина продана. Что никакой аварии не было. Ты вчера позвонил отцу, узнал про миллион, а потом придумал эту историю.
— Она врёт! — закричал Борис. — Она завидует! У неё денег нет, вот она и хочет нас поссорить.
— У нас есть её сын, Илья. Он подтвердил.
Борис замолчал. Оля слышала его дыхание — частое, тяжёлое.
— Оля, давай поговорим нормально, — сказал он уже другим, вкрадчивым голосом. — Я признаю, я погорячился. Но это только потому, что я испугался. Испугался, что ты потратишь деньги на ерунду, а мы могли бы помочь родственникам.
— Каким родственникам? Ты только что сказал, что Надя врёт.
— Я… Я запутался. Слушай, давай просто забудем. Я не буду просить деньги. Купи себе машину. Красную. Какую хочешь.
— Боря, — сказала Оля очень спокойно. — Ты попросил сестру участвовать в обмане. Ты хотел украсть у меня деньги. Я не могу это забыть. И не хочу.
— Украсть? — он засмеялся, но смех был нервным. — Какое украсть? Мы муж и жена. Это общее.
— Завтра я подаю на развод, — сказала Оля. — Документы уже у адвоката. Если ты подпишешь мирно, я не буду заявлять в полицию о мошенничестве. Но если начнёшь делить имущество и доказывать, что миллион общий — я приложу показания Нади и Ильи.
— Ты не посмеешь.
— Уже посмела. Прощай, Борис.
Она повесила трубку и выключила телефон.
Отец молчал всю дорогу. Только когда они въехали во двор родительского дома, он сказал:
— Я горжусь тобой.
Оля не ответила. Она смотрела на красную машину соседа, стоявшую у забора, и думала о своём.
Завтра она купит свою. Алую, как советовал дед Михаил Фёдорович. И уедет на ней в новую жизнь.
Оля проснулась в своей старой комнате. Мать не тронула здесь ничего со школьных времён: те же бежевые обои в цветочек, тот же письменный стол с потёртой столешницей, та же полка с книгами, которые она уже никогда не перечитает. За окном щебетали птицы, и солнце пробивалось сквозь занавески, рисуя на полу золотые полосы.
Она лежала и смотрела в потолок. В голове было пусто и чисто, как в только что вымытой комнате. Вчерашний день казался длинным, как месяц. Утро с оладьями и мёдом, его холодное лицо, звонок матери, поездка к Наде, разговор с адвокатом, последний телефонный разговор с Борисом. Она сказала всё, что хотела. И теперь ей не было больно.
Телефон лежал на тумбочке, выключенный. Она не решалась его включить. Знала, что там десяток пропущенных звонков и эсэмэсок. Борис умел быть настойчивым. Особенно когда чувствовал, что теряет контроль.
Она встала, надела халат и вышла на кухню. Мать уже хлопотала у плиты.
— Оленька, садись завтракать. Блинчики с творогом, как ты любишь.
— Спасибо, мам.
Отец сидел за столом, читал газету. Он поднял глаза, посмотрел на дочь внимательно, словно проверяя, не сломалась ли она за ночь. Не сломалась. Он кивнул и вернулся к чтению.
Оля села. Налила чай. Взяла блинчик, но есть не стала — смотрела на него, крутила в руке.
— Ты сегодня что делать собираешься? — спросила мать, не оборачиваясь.
— Куплю машину, — ответила Оля. — Вчера хотела, да не получилось. А сегодня — поеду.
— А как же развод? — мать повернулась.
— Документы у адвоката. Ирина Сергеевна сказала, через две недели всё будет готово. Борис подпишет — хорошо. Не подпишет — будем судиться.
— Подпишет, — сказал отец, не поднимая головы. — Куда он денется. Признают мошенничество — ему хуже.
Оля отложила блинчик. Аппетита не было.
— Я хочу съездить посмотреть ту машину, которую нашла в интернете. Она в салоне на Ветеранов. Позвоню, договорюсь.
— Давай я с тобой, — предложил отец.
— Пап, я сама. Я уже взрослая.
— Взрослая, — усмехнулся он. — А я старый, мне интересно.
Оля улыбнулась впервые за последние сутки.
— Ладно, поехали вместе. Но торговаться я буду сама.
— Как скажешь.
Она включила телефон. Экран вспыхнул, и тут же посыпались уведомления. Тридцать два пропущенных от Бориса. Четырнадцать сообщений. Она не стала их читать — просто пролистала уведомления вниз и открыла браузер. Нашла объявление о красной машине. Номер телефона салона.
— Алло, доброе утро. У вас ещё свободна «Хёндэ» красного цвета, 2019 года?
— Да, свободна, — ответил приятный женский голос. — Можете приехать сегодня.
— Через час буду.
— Ждём.
Оля положила трубку. Посмотрела на отца.
— Ну что, поехали?
— Собирайся.
Она надела джинсы, лёгкую куртку, кроссовки. Волосы собрала в хвост. В зеркале на неё смотрела женщина, которая ещё вчера боялась потерять семью, а сегодня собиралась купить машину в одиночку. Странное чувство. Свободное.
Отец уже сидел в своём седане, заводил мотор. Оля вышла, села рядом.
— Ты уверена, что хочешь именно эту? — спросил он, выезжая со двора.
— Уверена. Я её вчера сто раз пересмотрела. И цена хорошая — ровно миллион. Ни копейкой больше.
— Дед Михаил Фёдорович обрадуется, — отец улыбнулся. — Он всегда говорил: «Красный — цвет жизни».
Дорога заняла полчаса. Салон оказался большим, стеклянным, с яркими вывесками. На парковке стояли десятки машин — белые, чёрные, серые, синие. И одна — алая. Она стояла у самого входа, будто ждала именно Олю.
Оля вышла из машины и замерла.
— Она, — выдохнула она.
— Красивая, — согласился отец.
В салоне их встретила продавец — молодая девушка в строгом костюме. Она провела Олю к машине, открыла дверь, предложила сесть внутрь. Кожаный салон пах новизной. На приборной панели — ни царапины.
— Можно завести? — спросила Оля.
— Конечно.
Двигатель заурчал ровно, мягко. Оля провела ладонью по рулю. Ей казалось, что она сейчас заплачет, но слёз не было. Была тихая, глубокая радость.
— Беру, — сказала она.
Отец стоял рядом, молчал. Только кивнул.
Оформление заняло около двух часов. Оля подписывала бумаги, переводила деньги, страховку оформляла тут же. Когда всё закончилось, она вышла из салона уже не пешком, а за рулём новой красной машины.
Отец ехал следом, в своём седане, и сигналил на перекрёстках, когда она слишком медленно трогалась. Она смеялась в первый раз за долгое время.
Они остановились у родительского дома. Оля вышла, обошла машину вокруг, погладила капот.
— Спасибо, папа, — сказала она.
— Не мне спасибо, а деду. Это он собирал.
— Я ему позвоню вечером.
Она зашла в дом. Мать уже накрыла обед. На столе стоял борщ, сметана, свежий хлеб.
— Ну что, купила? — спросила мать.
— Купила. Красную. Там, у ворот.
— Пойду посмотрю.
Мать вышла во двор, покрутилась вокруг машины, заглянула в окна. Вернулась с улыбкой.
— Хорошая. Дед одобрил бы.
Они сели обедать. Оля ела борщ и чувствовала, как к ней возвращается спокойствие. Мир за окном был прежним, но она стала другой.
После обеда она наконец решила посмотреть сообщения Бориса.
Первое: «Оля, ты где?»
Второе: «Ответь, пожалуйста, это важно.»
Третье: «Я не хотел тебя обманывать, правда.»
Четвёртое: «Она сама предложила, я просто не отказался.»
Пятое: «Прости меня. Давай встретимся и поговорим как взрослые люди.»
Шестое: «Оля, я без тебя не могу. Ты моя жена.»
Седьмое: «Хорошо, я подпишу всё, что хочешь. Только приезжай.»
Восьмое: «Ты вообще читаешь?»
Девятое: «Я приеду к твоим родителям сегодня вечером.»
Десятое: «Мы должны поговорить лично.»
Остальные были похожи — перемежались угрозами и мольбами.
Оля прочитала всё. Потом перечитала первое сообщение и последнее. Положила телефон на стол.
— Мам, он сказал, что приедет сегодня вечером, — сказала она.
— Кто? — мать насторожилась.
— Борис.
Отец отложил ложку.
— Пусть приезжает, — сказал он. — Мы дома. Не одна ты.
— Я не боюсь, — ответила Оля. — Я просто не хочу его видеть. Но придётся.
Вечер наступил быстро. Солнце село за горизонт, и на улице стало темно. Оля сидела в своей комнате, смотрела в окно. У ворот стояла её новая машина — красное пятно в серых сумерках.
В восемь часов вечера хлопнула калитка. Оля выглянула — во двор зашёл Борис. Он был небритый, в помятой рубашке, без куртки, хотя на улице было прохладно. Он выглядел плохо. Но Оля не почувствовала жалости.
Отец открыл дверь раньше, чем Борис успел постучать.
— Здравствуй, Борис, — сухо сказал он.
— Здравствуйте, — голос мужа был хриплым. — Можно мне поговорить с Олей?
— Она в своей комнате. Я позову.
Отец ушёл в глубь дома. Борис остался стоять в прихожей, переминаясь с ноги на ногу. Оля вышла через минуту. Она была в джинсах и свитере, без косметики, спокойная.
— Пойдём в сад, — сказала она. — Не будем при родителях.
Они вышли во двор. Села на лавочку. Борис сел рядом, но она подвинулась.
— Зачем ты пришёл? — спросила она.
— Поговорить.
— Мы всё сказали по телефону.
— Нет, не всё, — он посмотрел на неё. В его глазах была такая знакомая, такая привычная мольба. Она видела её уже сто раз — когда он просил прощения за опоздания, за забытые обещания, за потраченные впустую деньги. — Оля, я дурак. Я совершил ошибку. Но я люблю тебя.
— Если ты меня любишь, зачем хотел украсть у меня деньги?
— Не украсть, — он дёрнулся. — Я просто хотел помочь Наде. Она же моя сестра.
— Аварии не было, Борис. Мы это уже выяснили. Ты придумал аварию, когда узнал про миллион. Не надо врать.
Он опустил голову. Молчал долго.
— Да, — наконец сказал он. — Не было. Я придумал. Но только потому, что боялся, что ты потратишь деньги на ерунду.
— На ерунду? — Оля усмехнулась. — На машину, о которой я мечтала три года? Это ерунда?
— Мы могли бы эти деньги отложить, — забормотал он. — На чёрный день. Или вложить во что-то. А ты — сразу тратить.
— Боря, это мои деньги. Родители дарили мне, а не нам. И ты не имел права даже просить, не то что обманывать.
— А если бы я попросил по-хорошему? Ты бы дала?
Оля задумалась. Это был честный вопрос.
— Не знаю, — ответила она. — Может быть, дала бы часть. Но ты не попросил. Ты решил украсть. Это разница.
— Я не хотел красть, — тихо сказал он. — Я просто… не знаю. Я испугался.
— Чего?
— Что ты станешь самостоятельной. Купишь машину и уедешь.
Оля посмотрела на него. В темноте его лица было не разобрать, но голос дрожал.
— И ты решил меня остановить? Забрав деньги?
— Я думал, ты отдашь сама. А потом, когда всё уляжется, я бы вернул. Частями.
— Ты бы не вернул, — сказала Оля спокойно. — Ты никогда не возвращаешь долги. Я помню, как ты взял у моего брата пятьдесят тысяч на ремонт и отдал только через два года, и то половину.
Борис промолчал.
— Я подам на развод, — сказала Оля. — Ты подпишешь?
— А если нет?
— Тогда я приложу к иску показания Нади и Ильи. И твои сообщения, где ты признаёшься в обмане. Адвокат говорит, что это мошенничество. Ты хочешь уголовное дело?
Борис встал. Прошёлся по двору, заложив руки за спину.
— Ты стала жестокой, — сказал он.
— Нет, — ответила Оля. — Я стала честной. С собой в первую очередь.
— Я подпишу, — сказал он, не оборачиваясь. — Но ты пожалеешь.
— Может быть. Но это моё дело.
Она встала и пошла к дому. На пороге обернулась.
— Боря, оставь ключи от квартиры у соседей. Я заберу свои вещи завтра.
— А машина? — спросил он. — Твоя новая.
— Машина моя. Я её купила сегодня.
Она вошла в дом и закрыла за собой дверь.
Борис постоял ещё минуту, потом развернулся и вышел со двора. Калитка хлопнула.
Мать стояла в коридоре.
— Ушёл? — спросила она.
— Ушёл, — сказала Оля. — Завтра забираю вещи. И всё.
Отец вышел из кухни, положил руку ей на плечо.
— Ты молодец, — сказал он. — Трудно, но правильно.
Оля подошла к окну. Посмотрела на свою красную машину. Она стояла там, тихая и надёжная, как новый старт.
— Завтра я перевезу вещи, — сказала она. — И начну жить заново.
Оля проснулась рано, ещё до рассвета. В комнате было темно, только уличный фонарь за окном отбрасывал на стену жёлтое пятно. Она лежала, смотрела в потолок и слушала, как за стеной тихо посапывают родители. Дом спал. И в этой тишине она чувствовала себя спокойно, как в детстве, когда никакие заботы ещё не касались её.
Сегодня предстояло забрать вещи из квартиры.
Она не спала почти всю ночь, перебирала в голове, что ей нужно взять. Одежда, документы, книги, несколько безделушек, которые она собирала годами. Всё остальное — мебель, посуда, техника — оставалось Борису. Она не хотела делить стены и стулья. Она хотела только начать новую жизнь.
В семь утра она тихо встала, надела спортивный костюм и вышла на кухню. Мать уже не спала — сидела за столом, пила кофе.
— Не спится? — спросила мать.
— Не хочется, — ответила Оля. — Сегодня много дел.
— Поедешь за вещами?
— Да. Борис сказал, оставит ключи у соседей. Заберу, соберу самое нужное и вернусь.
— Я с тобой, — мать поставила чашку.
— Мам, не надо. Я сама.
— Я не прошу, я говорю. Поеду с тобой. Не оставлю тебя одну в этой квартире.
Оля хотела возразить, но посмотрела в лицо матери и передумала. В глазах женщины была такая тревога, что спорить было бесполезно.
— Хорошо, — сказала Оля. — Поехали вместе. Но только ты на улице жди. Я сама зайду и соберусь.
— Договорились.
Они позавтракали молча. Отец ещё спал, они не стали его будить. Оля оставила записку на столе: «Папа, мы с мамой уехали за вещами. Скоро вернёмся».
В половине девятого они вышли из дома. У ворот стояла красная машина. Оля провела рукой по капоту, открыла дверцу.
— Садись, мам. Покатаю.
Мать села на пассажирское сиденье, оглядела салон.
— Красиво, — сказала она. — Мягко.
— Это кожа, — улыбнулась Оля. — Дорогая комплектация.
Она завела двигатель. Машина отозвалась ровным урчанием. Оля выехала со двора и направилась в сторону города.
Дорога заняла около часа. Они почти не разговаривали — каждая думала о своём. Мать смотрела в окно, Оля — на дорогу. Город встретил их серым небом и мелким дождём, который начался, когда они подъезжали к многоэтажке.
Оля припарковалась у знакомого подъезда. Здесь она прожила три года. Здесь они с Борисом вешали шторы, спорили, какую купить люстру, смеялись на кухне по вечерам. Теперь всё это оставалось в прошлом.
— Ты жди здесь, — сказала Оля матери. — Я быстро.
— Если что — звони, — ответила мать.
Оля вышла из машины. Дождь был мелким, но неприятным — холодные капли падали на лицо, на руки. Она поднялась на второй этаж и постучала в дверь соседей, пожилой пары, которая жила напротив.
Дверь открыла баба Зина, маленькая сухонькая женщина в цветастом фартуке.
— Оленька? Здравствуй, родная. А Борис говорил, что вы разъезжаетесь. Мы не поверили.
— Здравствуйте, баба Зина. Правда, разъезжаемся. Он сказал, ключи у вас оставил?
— Да, да, вот. — Женщина протянула ключ на брелке. — Ты это, не переживай. Всё наладится.
Оля взяла ключ. Не стала объяснять, что налаживаться уже нечему. Поблагодарила и подошла к своей двери.
Замок щёлкнул. Она вошла в прихожую.
В квартире было пусто и тихо. Окна закрыты, шторы задёрнуты. В воздухе пахло пылью и чем-то кислым — то ли Борис не вынес мусор, то ли оставил немытую посуду. Она прошла на кухню. На столе стояла тарелка с засохшей кашей, рядом — пустая бутылка из-под пива. Борис, видимо, не убирал со вчерашнего дня.
Она открыла окно, чтобы проветрить. Потом прошла в спальню.
Их кровать была не заправлена, одеяло сбито в комок. На тумбочке лежал её портрет в рамке — тот, что она подарила Борису на годовщину. Она взяла его, положила в пакет, который принесла с собой.
Она ходила по комнатам и собирала свои вещи. Одежду из шкафа — в один пакет. Косметику из ванной — в другой. Книги с полки — в третью сумку, которую нашла в коридоре. Работала быстро, не оглядываясь. Не позволяла себе вспоминать, как они покупали этот диван, как вешали эту картину, как спорили, какой цвет покрасить стены в прихожей.
Когда она заканчивала в спальне, входная дверь хлопнула.
Оля замерла.
— Оля? — раздался голос Бориса. — Я знал, что ты придёшь. Соседка сказала.
Она вышла в коридор. Борис стоял у порога, мокрый, без зонта, в той же помятой рубашке, что и вчера. Он выглядел ещё хуже, чем вечером. Глаза красные, щетина гуще.
— Я пришла за вещами, — сказала Оля. — Не мешай.
— Я не мешаю. — Он сделал шаг вперёд. — Просто хочу посмотреть на тебя.
— Посмотрел? Иди.
— Зачем ты так со мной? — голос его дрогнул. — Я же тебя люблю.
— Ты любишь мои деньги, Боря. Или то, что я могу тебе дать. А когда я сказала «нет» — ты показал своё истинное лицо.
— Я ошибся. Сколько можно наступать на одно и то же?
Оля промолчала. Она зашла в гостиную, взяла со стола свой ноутбук, убрала в рюкзак. Борис стоял в дверях, смотрел.
— Ты даже не хочешь меня слушать, — сказал он.
— Я тебя выслушала вчера. В саду. Ты сказал всё, что хотел. Я тоже.
— А если я передумал подписывать развод?
Оля повернулась к нему.
— Тогда я пойду в полицию. У меня есть показания Нади, записанные при её сыне. И твои сообщения, где ты признаёшься в обмане. Выбирай.
— Ты блефуешь.
— Проверь.
Она смотрела на него в упор. Он отвёл глаза.
— Хорошо, — сказал он тихо. — Я подпишу. Но ты хотя бы объясни, что я тебе сделал такого, что ты меня выгоняешь?
— Ты хотел украсть у меня деньги, Боря. Не попросить — украсть. Обманом. Ты привлёк к этому свою сестру. Ты позвонил моему отцу и соврал ему про страховку. Ты использовал всё, чтобы получить то, что тебе не принадлежит. И после этого ты спрашиваешь, что ты сделал?
Борис молчал. Отошёл к окну, упёрся лбом в стекло.
— Я не хотел красть, — сказал он в пустоту. — Я просто подумал… ну, ты бы отдала. Ты же добрая.
— Добрая — не значит глупая.
Она закончила собирать вещи. Получилось три больших пакета и рюкзак. Она взяла их в руки, направилась к выходу.
— Оля, — окликнул её Борис. — А если бы я не попросил, а просто взял? Ты бы узнала?
Она остановилась. Повернулась.
— Что ты имеешь в виду?
— Ничего, — он отвернулся.
— Боря, ты что-то сделал? Ты взял деньги?
Он молчал. Оля почувствовала, как внутри всё холодеет. Она бросила пакеты на пол, подошла к тумбочке в спальне, где обычно хранила свои сбережения. Выдвинула ящик. Конверт, в котором лежали оставшиеся двести тысяч после покупки машины, был на месте. Она открыла его. Деньги были. Все, до последней купюры.
Она выдохнула.
— Не трогал, — буркнул Борис из коридора. — Но думал.
— Спасибо и на том, — сухо сказала Оля.
Она взяла конверт, положила в рюкзак. Потом подняла пакеты и вышла в прихожую.
— Ключ оставлю у соседей, как ты и просил, — сказала она.
— А мы когда увидимся?
— Никогда, Боря. Развод — он на то и развод.
Она открыла дверь и вышла на лестничную клетку. Борис остался в коридоре, бледный, растерянный.
Оля постучала к бабе Зине, отдала ключ.
— Спасибо, — сказала она. — Передайте ему, что я всё забрала.
— Дай бог тебе счастья, дочка, — вздохнула старушка.
Оля спустилась вниз. Мать ждала в машине, тревожно выглядывая в окно.
— Ну как? — спросила она, когда Оля открыла дверцу.
— Всё нормально. Он пришёл, но я собралась быстро. Поехали.
Она положила пакеты на заднее сиденье, села за руль. Дрожащими руками завела мотор.
— Оленька, ты вся белая, — мать коснулась её плеча. — Ты в порядке?
— В порядке, мам. Просто… устала.
Она выехала со двора. Дождь всё шёл, и дворники ритмично скребли по стеклу, сгоняя воду. Оля смотрела на дорогу, но видела перед собой не асфальт, а его лицо — когда он спросил: «А если бы я взял, ты бы узнала?»
Она поняла, что он действительно думал об этом. Он хотел взять деньги, пока она не видит. Но почему-то не взял. Может, побоялся. А может, надеялся уговорить её по-хорошему.
Теперь это уже не имело значения.
Они приехали к родителям через час. Отец встречал их у калитки, помог занести пакеты.
— Всё забрала? — спросил он.
— Всё, — ответила Оля. — Теперь ничего общего у нас не осталось.
— Кроме развода, — напомнил отец.
— Да. Через две недели документы будут готовы. Я заеду к Ирине Сергеевне завтра, уточню.
Она прошла в свою комнату. Разобрала вещи: одежду в шкаф, книги на полку, косметику на туалетный столик. Всё встало на свои места. Будто она и не уезжала отсюда.
Вечером она позвонила деду Михаилу Фёдоровичу. Старый пасечник, двоюродный дед, жил в соседнем селе. Он плохо слышал, поэтому Оля говорила громко.
— Дед, спасибо за совет. Купила красную, как ты велел.
— А что за шум? — прокряхтел он. — Ты чего невесёлая?
— Всё нормально, дед. Просто развожусь.
— С Борькой? — дед вздохнул. — А я тебе говорил, не спеши. Глаза у него бегают. Не надёжный он.
— Ты прав был, как всегда.
— Значит, так, — дед закашлялся. — Приезжай ко мне на выходные. Мёду свежего накачали. И машину покажешь. Красную.
— Обязательно приеду.
Она положила трубку. На душе стало чуть теплее.
На следующий день она поехала к адвокату. Ирина Сергеевна сидела в своём кабинете, перебирала бумаги.
— Документы готовы, — сказала она. — Через три дня можете подавать в суд. Борис обещал подписать?
— Обещал.
— Тогда всё пройдёт быстро. Если не передумает.
— Он не передумает, — уверенно сказала Оля. — У него нет выбора.
Она вышла от адвоката, села в машину. Красный капот блестел на солнце. Она провела ладонью по приборной панели.
— Теперь только ты и я, — сказала она вслух.
И улыбнулась.
Домой она вернулась к обеду. Мать накрыла на стол, отец уже сидел с газетой.
— Ну что? — спросил он.
— Через три дня подаём.
— Отлично. Садись есть.
Она села. На столе стоял борщ, котлеты, салат. Всё домашнее, родное. Она ела и чувствовала, как внутри успокаивается тревога, которая жила там последние дни.
После обеда она вышла во двор. Села в машину, опустила окно. Ветер шевелил волосы. Она включила радио, нашла спокойную музыку.
Ей хотелось плакать, но слёз не было. Была только тихая грусть по тому, что могло бы быть, но не случилось.
Борис прислал сообщение. Одно, короткое: «Я подпишу. Документы привози, когда скажешь».
Она не ответила. Убрала телефон в карман и поехала к деду — за мёдом и за советом.
Дорога была пустой. Красная машина легко бежала по трассе, и Оля впервые за долгое время почувствовала себя свободной. Не счастливой — свободной. Это было важнее.
Она ехала и думала: жизнь не кончилась. Она только начинается. И в этот раз — на её условиях.
Прошло три недели.
Оля сидела на скамейке у дома родителей и смотрела, как ветер гонит по двору жёлтые листья. Сентябрь подходил к концу, и воздух стал прозрачным, холодным, как родниковая вода. Красная машина стояла у ворот, присыпанная первым сухим листопадом. Она уже не казалась Оле чужой. Она стала частью её новой жизни.
Развод состоялся вчера.
Судья был женщиной лет пятидесяти, с усталым лицом и острыми глазами. Она прочитала заявление, посмотрела на Бориса, потом на Олю. Спросила, есть ли у них совместные дети. Нет. Есть ли имущественные споры? Оля ответила, что они всё поделили сами. Борис сидел напротив, в чистой рубашке, причёсанный, но какой-то потухший. Он не спорил. Подписал все бумаги, не поднимая глаз.
Процедура заняла двадцать минут. Когда судья объявила брак расторгнутым, Оля почувствовала странную пустоту внутри. Не боль, не радость — именно пустоту, как будто из неё вынули что-то тяжёлое, что она носила годами.
Они вышли из здания суда одновременно. Борис остановился на крыльце, закурил.
— Ну вот и всё, — сказал он, не глядя на неё.
— Да, — ответила Оля. — Всё.
— Ты теперь счастлива?
— Я теперь свободна. Это не одно и то же.
— А могло бы быть по-другому, — он выдохнул дым в небо.
— Не могло, Боря. Ты выбрал обман. Я выбрала честность. Мы на разных дорогах.
Она повернулась и пошла к своей красной машине, которая ждала её на парковке. Борис остался стоять на крыльце. Она не оглянулась. Завела мотор и уехала.
Теперь, сидя на скамейке у родительского дома, она вспоминала этот момент и не жалела ни о чём.
Из дома вышла мать, неся в руках кружку с чаем.
— На, выпей. На улице холодно.
— Спасибо, мам.
Оля взяла кружку, согрела ладони. Чай был с мятой и липой — из запасов деда Михаила Фёдоровича.
— Ты сегодня какая-то задумчивая, — заметила мать.
— Думаю, что делать дальше.
— А что тут думать? Живи с нами, сколько хочешь. Комната твоя.
— Спасибо, мам. Но я не хочу быть обузой.
— Какой обузой? Ты дочь.
Оля улыбнулась. Погладила мать по руке.
— Я работу ищу. Нашла несколько вакансий. Завтра на собеседование еду.
— На машине?
— На своей. Она для того и нужна.
Мать улыбнулась в ответ. Посидела рядом, помолчала.
— А Борис не звонил больше? — осторожно спросила она.
— Нет. Он подписал всё, что нужно. Исчез. Наверное, нашёл другую.
— Дай бог, чтобы нашёл, — сказала мать. — И чтобы тебя оставил в покое.
Вечером Оля позвонила деду Михаилу Фёдоровичу. Старик обрадовался.
— Ну что, внучка, наездилась уже на красной?
— Наездилась, дед. Я к тебе завтра приеду. Мёду возьму и совет спрошу.
— Какой совет?
— Как жить дальше.
Дед закашлялся в трубку.
— А что тут советовать? Живи, как сердце велит. И не бойся ничего. Красный цвет — он силу даёт.
Оля рассмеялась. Первый раз за день.
На следующий день она поехала к деду. Дорога заняла около часа. Село было маленьким, в три улицы, с покосившимися заборами и старыми липами. Дед жил в крайнем доме, у самого леса.
Оля припарковалась у калитки. Дед уже стоял на крыльце — сутулый, в ватнике, с палкой в руке.
— Приехала, — сказал он. — А машина и правда алая. Хороша.
— Садись, прокачу, — предложила Оля.
— Куда мне, старому. Я и так вижу.
Они зашли в дом. Пахло воском, сушёными травами и, конечно, мёдом. Дед поставил чайник, достал из погреба банку с липовым мёдом — янтарным, густым, с белыми кристаллами на дне.
— Рассказывай, — велел он, когда они сели за стол.
Оля рассказала всё. Как узнала про обман, как ездила к Наде, как разводилась. Дед слушал молча, только иногда качал головой.
— Значит, не пожалела? — спросил он, когда она закончила.
— Нет, дед. Не пожалела.
— И правильно. С таким человеком жить — себя не уважать.
Он отпил чаю, крякнул.
— А теперь чего хочешь?
— Работу найти. Своё жильё. Жить спокойно.
— Это правильно. Только не торопись. Поживи у родителей, отойди. А работа найдётся.
Оля кивнула. Она и сама это понимала.
Дед налил ей ещё чаю и спросил вдруг:
— А Борька этот… он хоть извинился?
— Извинился. Несколько раз. Но словами делу не поможешь.
— Верно. Дело не в словах, а в поступках.
Они проговорили до вечера. Оля помогала деду по хозяйству — принесла дров, наколола лучины для растопки, переставила банки с мёдом в погребе. К вечеру устала, но это была приятная усталость.
Домой она вернулась затемно. Мать ждала её с ужином.
— Ну как дед?
— Хорошо. Мёду дал. И наказал не торопиться.
— Мудрый он у нас, — сказала мать. — Слушай его.
Через два дня Оля поехала на собеседование. Фирма была небольшой — занимались оптовыми поставками продуктов. Требовался менеджер по продажам. Оля раньше работала в похожей сфере, поэтому чувствовала себя уверенно.
В кабинете её встретил мужчина лет сорока, в очках, с аккуратной бородкой.
— Ольга? Проходите, садитесь.
Она села. Начала рассказывать о себе, об опыте. Мужчина слушал внимательно, иногда задавал вопросы.
— А почему вы ушли с предыдущего места? — спросил он.
Оля на секунду замялась, но решила не врать.
— Муж потерял работу, пришлось уйти, чтобы помогать семье. А потом уже не вернулась.
— Понятно. А сейчас?
— Сейчас я в разводе. Начинаю новую жизнь.
Мужчина посмотрел на неё с интересом.
— Честно, — сказал он. — Это хорошо. Мы таких ищем.
Он предложил ей выйти на работу с понедельника. Оля согласилась, не раздумывая.
Когда она вышла из офиса, солнце светило ярко, и листья кружились в воздухе, как маленькие золотые монеты. Она села в машину, завела мотор и поехала к родителям — сообщить новость.
Мать обрадовалась. Отец сказал: «Молодец. Не засиживайся».
Первая рабочая неделя пролетела быстро. Оля втянулась в дела, познакомилась с коллективом. Коллеги оказались приветливыми, начальник — строгим, но справедливым. Ей нравилось. Она чувствовала, что снова нужна, что приносит пользу.
В пятницу вечером, когда она возвращалась домой, на телефоне высветился незнакомый номер. Она ответила.
— Оль, привет, — раздался голос Бориса. — Не бросай трубку. Я просто хочу сказать…
— Что сказать, Боря? — она говорила спокойно, без злости.
— Что я дурак. Что я всё понял. Что потерял тебя из-за своей глупости.
— Ты потерял меня из-за своей жадности, Боря. Не из-за глупости. Глупость — это забыть купить хлеб. А жадность — это попытка украсть у жены деньги.
— Я знаю, — голос его дрожал. — Я хочу… может, встретимся? Поговорим как люди?
— Мы уже всё сказали. В суде.
— Оля, ну пожалуйста.
Она помолчала. Посмотрела на красный капот, на дорогу, на небо, где зажигались первые звёзды.
— Нет, Боря. Не надо. Живи своей жизнью. Я — своей. Удачи тебе.
— И тебе удачи, — тихо сказал он.
Она повесила трубку. Заблокировала номер. Положила телефон на пассажирское сиденье и поехала дальше.
Дома её ждал ужин. Мать приготовила её любимые пирожки с капустой. Отец сидел за столом, читал газету. Всё было как в детстве — тепло, спокойно, надёжно.
— Ну что, Оль, — спросил отец, откладывая газету. — Как работа?
— Хорошо, пап. Втягиваюсь.
— И начальник не обижает?
— Нет, он нормальный.
— А мужики есть в коллективе? — подмигнула мать.
— Мама! — Оля засмеялась. — Я только развелась. Дай мне время.
— Время — оно быстро идёт, — философски заметил отец. — А жизнь — одна.
Оля не ответила. Она думала о том, что он прав. Жизнь одна. И она не хотела больше тратить её на тех, кто её не ценит.
После ужина она вышла во двор. Смотрела на свою красную машину, на тёмное небо, на огни соседних домов.
— Всё будет хорошо, — сказала она себе.
И впервые за долгое время она поверила в это по-настоящему.
На следующий день, в субботу, она поехала в город — выбирать подарок родителям. Решила, что они заслужили. Отец возился с машиной, мать — по хозяйству. Она купила отцу новый набор инструментов, матери — тёплый плед. Мелочь, но приятно.
Вернувшись домой, она вручила подарки. Мать чуть не заплакала. Отец хмыкнул, но было видно, что доволен.
— Ты не тратила бы, — сказала мать. — Сама ещё не устроилась.
— Устроилась, мам. И буду тратить. Вы для меня сделали больше, чем кто-либо.
Вечером она позвонила деду — рассказать о работе, о подарках, о том, что Борис звонил.
— А ты что? — спросил дед.
— А я сказала «нет».
— Молодец. Не возвращайся к прошлому. Оно того не стоит.
Оля согласилась.
В воскресенье она проснулась рано. Вышла во двор, села в машину, завела мотор. Поехала никуда — просто кататься по пустым утренним улицам. Город спал, и только редкие машины проезжали мимо.
Она остановилась у набережной. Вышла, подошла к перилам. Река была спокойной, серой, с редкими бликами солнца.
Она стояла и смотрела на воду. Вспоминала, какой была год назад — наивной, доверчивой, готовой прощать всё. Теперь она была другой.
— Спасибо тебе, Боря, — сказала она в пустоту. — За науку.
Ветер трепал её волосы. Она улыбнулась. Не горько, не зло — спокойно и уверенно.
Потом села в машину и поехала домой.
На следующей неделе она планировала начать искать своё жильё — небольшую квартиру, может быть, в ипотеку. Работа позволяла. Родители обещали помочь.
Но это было уже неважно. Главное — она знала, что справится. И красная машина, подаренная любящими руками, всегда будет напоминать ей: она сильная. Она справится.
Рассказ подошёл к концу. Оля нашла себя. Потеряла мужа, но обрела свободу. И впереди у неё была целая жизнь — красная, яркая, как её машина.