Утро в особняке начиналось с запаха дорогого кофе и чужой злости.
Алиса стояла у плиты, в халате, который свекровь назвала «позорищем для семьи», и ждала, когда закипит вода в медной турке. За окнами элитного посёлка лето вступало в свои права, но внутри дома было всегда прохладно. Слишком прохладно для июня. Словно здесь не включали отопление специально, чтобы никто не расслаблялся.
Тамара Петровна вошла на кухню бесшумно. Она носила домашние туфли на мягкой подошве и любила появляться из ниоткуда. Алиса заметила её только по отражению в стекле духовки – высокая, седая, с поджатыми губами.
– Ты опять купила норвежского лосося? – спросила свекровь, открывая холодильник. Голос у неё был такой, словно она констатировала факт государственной измены. – У нас сын не миллионер, хотя для тебя он, видимо, банкомат.
Алиса молча налила кофе в две чашки. Одну подвинула к свекрови. Тамара Петровна чашку отодвинула.
– Я без сахара. Ты должна была запомнить уже на четвёртый год.
– Извините, – тихо сказала Алиса. – Я сейчас переделаю.
– Не надо. Ты всё равно всё портишь.
Свекровь взяла яблоко из вазы, демонстративно надкусила и вышла. Алиса осталась стоять с туркой в руках. Её пальцы слегка дрожали, но не от обиды. Она ждала. Всегда ждала.
В спальне на втором этаже, куда Тамара Петровна никого не пускала, висело старинное зеркало в тяжёлой ореховой раме. Алиса знала о нём всё. Вернее, она знала ровно столько, сколько можно было узнать, ни разу не прикоснувшись к нему. Пока что она не прикасалась. Боялась. Не зеркала – себя.
Кирилл спустился к завтраку через десять минут. Он был сонный, пахло от него хорошим одеколоном и усталостью. Поцеловал Алису в щёку, взял кружку, которую она протянула, и сказал шепотом, чтобы мать не слышала:
– Потерпи. Она старая. Ей трудно.
Алиса кивнула. Она всегда кивала.
Кирилл надел пиджак. Когда он наклонялся за портфелем, Алиса случайно (не случайно) коснулась пальцами его рукава. Игла эмпатии вошла в её сознание мгновенно – как холодный укол. Она увидела образ: кабинет, тёмный, с зелёной лампой. Покойный отец Кирилла, которого она никогда не знала живым, стоял на коленях. Над ним нависала тень. Кто-то душил его. Не руками – чем-то тягучим, чёрным, что вытекало из стены. Алиса моргнула. Кирилл уже ушёл.
Она выдохнула. Рукав пиджака хранил чужую смерть. Это значило, что время почти вышло.
Вечером того же дня должен был состояться семейный ужин. Тамара Петровна объявила о нём за завтраком: годовщина смерти мужа. Будут тётки, дядья, кузены, все чванливые и сытые. Алисе велели приготовить мясо по-французски и не позориться.
– Только без твоих экспериментальных соусов, – добавила свекровь. – Люди едят нормальную еду.
Алиса приготовила. Мясо получилось отличное. Она умела готовить – этому её научила жизнь под прикрытием. За четыре года в этом доме она освоила кухню лучше любого повара. Но Тамара Петровна всё равно находила повод для критики. Сегодня поводом стала посыпка из розмарина.
– Кто ест розмарин? Это трава для коз, – заявила свекровь, когда гости расселись за длинным дубовым столом.
Алиса сидела в конце стола, рядом с Кириллом. Напротив неё устроилась тётка из Рязани, которая никогда не скрывала своего презрения к «безродной выскочке». Родственники Кирилла были именно такими: они измеряли людей метрами родословной. А у Алисы родословной не было. Ни одной фамилии, ни одного титула, ни даже свидетельства о рождении – потому что документы, которые она показывала при замужестве, были идеальной подделкой. Её настоящее имя значилось только в одном реестре, и тот реестр хранился в сейфе, который взорвётся при несанкционированном вскрытии.
Тамара Петровна подняла бокал. Сделала паузу. Все замолчали.
– Сегодня три года, как нет моего мужа, – начала она. – Хорошего человека, сильного. Жаль, что он не дожил до этого дня. Не увидел, во что превратилась его семья.
Она перевела взгляд на Алису. Тётки заерзали. Кузен с рыжей бородой усмехнулся.
– Толку от тебя нету, безродная нахлебница, – произнесла Тамара Петровна. Голос у неё был тихим, но его слышали все. – Только деньги моего сына зря тратишь.
Гости засмеялись. Кирилл дёрнулся, хотел сказать что-то, но мать положила ладонь на его руку – и он замолчал. Так было всегда. Так было всегда.
Алиса не заплакала. Она опустила голову и уронила серебряную ложку. Ложка упала на ковёр, покатилась под стол. Алиса наклонилась, подняла её. Прикоснулась к холодному металлу кончиками пальцев.
И мир рухнул.
Видение пришло как удар под дых. Она увидела кабинет с зелёной лампой, но теперь – в деталях. Покойный свёкр, Николай Сергеевич, стоял на коленях перед зеркалом. Тем самым зеркалом, что висело в спальне Тамары. Он был жив. Он был в ужасе. Зеркало не отражало его лицо – вместо этого в нём клубилась тьма, похожая на дым, на кипящую смолу, на живую ненависть. Из зеркала вытянулись тонкие, как паутина, нити. Они обвили шею Николая Сергеевича. Затянулись. Он захрипел.
Рядом стояла Тамара Петровна. Она не мешала. Она смотрела.
– Ты мне мешал, – сказала она тогда, три года назад. – Ты всегда мне мешал.
Алиса вынырнула из видения. Под столом было темно и пыльно. Она поставила ложку на место и выпрямилась. Никто ничего не заметил, кроме двоюродной сестры Кирилла, девочки-подростка, которая смотрела на Алису с внезапным испугом.
Ужин продолжился. Алиса жевала мясо и не чувствовала вкуса. Она поняла две вещи. Первая: свёкра убили не в автокатастрофе. Его убило зеркало. Вторая: сущность, живущая в зеркале, питалась унижениями. Тамара Петровна кормила её три года, каждым оскорбительным словом, каждым косым взглядом. И теперь сущность выросла настолько, что могла выбирать новую жертву.
Следующим был Кирилл.
Алиса вышла из-за стола под предлогом головной боли. Кирилл хотел пойти с ней, но мать сказала: «Оставь её, она не ребёнок». Алиса поднялась на второй этаж, прошла мимо спальни свекрови. Дверь была приоткрыта. Зеркало висело напротив кровати, и в сумеречном свете оно казалось обычным – старым, потускневшим, с пятнами амальгамы. Но Алиса знала. Она чувствовала, как от него исходит холод. Не физический – душевный.
Она заперлась в своей комнате и достала телефон. Не тот, с которым ходила по дому, а другой – тонкий, матово-чёрный, без опознавательных знаков. Набрала номер, который помнила наизусть.
– Говорите, – ответил куратор. Голос у него был механический, изменённый синтезатором.
– Объект «Ореховое зеркало» подтверждён, – тихо сказала Алиса. – Субъект «Николай С.» погиб от воздействия. Вторичная цель – субъект «Кирилл С.». Время до активации – трое суток, до следующего полнолуния.
– Задание прежнее. Изъять зеркало до полнолуния. Артефакт подлежит деактивации и утилизации. Любыми средствами.
Алиса помолчала.
– Я не буду использовать любые средства, – сказала она.
– Это не обсуждается.
– В доме находятся посторонние. Гости. Если я примену протокол «Глушитель», они могут пострадать.
Куратор помолчал дольше.
– Алиса, вы там уже четыре года. Вы должны были найти способ изъять зеркало без шума.
– Я искала. Но свекровь не расстаётся с ним. Она спит в одной комнате. Она прикасается к нему каждый день. Артефакт стал частью её психологического профиля.
– Это ваши проблемы. Через три дня полнолуние. Если зеркало активируется на новую жертву, мы его уже не достанем. Вы меня поняли?
– Поняла.
Она сбросила вызов. Спрятала телефон под половицей. Легла на кровать и уставилась в потолок. Она не хотела быть здесь. Она не хотела быть никем. Но выбора не было ровно до тех пор, пока зеркало висело на стене.
Следующие два дня стали испытанием, которое выжгло из неё всё, кроме голой решимости.
Тамара Петровна, словно почувствовав слабость, усилила давление. Утром первого дня пропали ключи от машины Алисы. Она искала их два часа, перерыла всю спальню. Ключи нашлись в мусорном ведре на кухне, завёрнутые в салфетку.
– Наверное, сама выбросила, – пожала плечами свекровь. – Ты такая рассеянная.
Во второй половине дня пропала бабушкина брошь. Тамара Петровна подняла крик. Оббежала весь дом, заглянула во все шкафы, потом ворвалась в комнату Алисы без стука.
– Открой ящик, – приказала она.
– Что? – Алиса сидела на кровати с книгой. – Тамара Петровна, я не брала вашу брошь.
– Я сказала – открой ящик.
Алиса открыла. На самом верху, поверх её свитеров, лежала брошь – старинная, с сапфиром, которую свекровь носила только по праздникам.
– Вот, – сказала Тамара Петровна с торжеством. – Ты украла. Ты воровка.
Алиса посмотрела на брошь. Она знала, что не клала её туда. Это была подстава. Идеально рассчитанная, унизительная. Если бы Алиса начала спорить, свекровь позвала бы Кирилла, и тот увидел бы улику. Если бы она промолчала – признала бы вину.
– Я не крала, – спокойно сказала Алиса. – Вы сами положили.
Лицо Тамары Петровны дёрнулось. На секунду в её глазах мелькнуло что-то похожее на страх – но только на секунду. Потом она улыбнулась.
– Ты обвиняешь меня? Меня? В моём собственном доме?
Брошь она забрала. Уходя, добавила: «К ужину не выходи. Сиди в своей норе».
Алиса не вышла. Она ждала вечера. Когда дом затих, она спустилась в подвал. Там, среди старых чемоданов и сломанных стульев, хранились личные вещи покойного Николая Сергеевича. Алиса знала об этом от горничной, которая работала в доме двадцать лет и была почти невидима.
Она нашла дневник. Кожаная обложка, выцветшие чернила. Прикоснулась к страницам – и снова погрузилась в чужую память.
«Она принесла это зеркало пять лет назад. Сказала, что купила на аукционе. Я не хотел его вешать, оно слишком тяжёлое, слишком тёмное. Но она настояла. Сказала: "Оно будет напоминать мне, кто я есть". Я не понял тогда, что она имела в виду.
Теперь понимаю. Зеркало разговаривает с ней. Я слышал. Ночью, когда она думала, что я сплю, она шептала ему: "Сделай его слабее. Сделай так, чтобы он боялся". И на следующий день у меня начинала кружиться голова. Я не мог подняться с постели.
Она меня убивает. Не руками – словами. Каждое утро она говорит мне, что я ничтожество. Зеркало запоминает. Зеркало усиливает. Вчера я увидел в нём не своё лицо, а лицо своего отца – мёртвого отца. Оно показало мне, как я буду выглядеть после смерти.
Тамара, зачем? За что?»
Последняя запись была не закончена.
Алиса закрыла дневник. Её руки дрожали. Она не плакала – она давно разучилась плакать. Но внутри что-то сжалось, как пружина. Она думала, что её работа – это холодное ремесло. Она ошиблась. Это была война. И она начинала понимать, что война без потерь не бывает.
Она позвонила куратору в ту же ночь.
– Я знаю, как работает артефакт, – сказала она. – Он питается унижениями жертвы. Свекровь кормит его, унижая меня. Но если я перестану быть жертвой – если я нанесу ответный удар – зеркало потеряет источник?
– Нет, – ответил куратор. – Вы не поняли механизм. Артефакт питается любыми унижениями, которые происходят в его присутствии. Не важно, кто жертва. Важно, чтобы эмоция была сильной. Чем сильнее унижение, тем быстрее растёт сущность.
– Значит, если я унижу свекровь…
– Вы только подкормите артефакт. Не делайте этого. Просто изымите зеркало. Завтра ночью. Я даю вам последнюю отсрочку.
Алиса положила трубку. Ей казалось, что она в ловушке. Если она терпит – зеркало растёт. Если она борется – зеркало тоже растёт. Единственный выход – украсть его, когда Тамара Петровна спит. Но спальня свекрови запиралась изнутри. Ключа ни у кого не было.
Кирилл мог бы помочь. Но Кирилл не знал правды. А если бы узнал – не поверил бы.
На третий день, в канун полнолуния, Кирилл вернулся с работы раньше обычного. Алиса была в спальне Тамары Петровны.
Она не планировала этого. Просто днём свекровь уехала в город за новым платьем – на день рождения сына, который должен был состояться завтра. Дверь в спальню осталась незапертой. Алиса зашла. Зеркало висело на своём месте. Она подошла к нему, протянула руку. Если бы она просто прикоснулась к раме, она бы увидела всё – каждое унижение, каждое слово, каждую слезу, которую зеркало впитало за пять лет. Но она не прикоснулась. Она стояла с закрытыми глазами и пыталась договориться.
– Я знаю, что ты слышишь меня, – прошептала она. – Ты можешь питаться дальше. Но не трогай Кирилла. Возьми меня. Я останусь здесь вместо него.
Зеркало молчало. Потом из его глубины, из потускневшей амальгамы, начала вытекать тьма. Тонкие, как паутина, нити потянулись к её рукам. Алиса не отступила. Она чувствовала холод, пробирающий до костей. Она чувствовала, как зеркало пробует её на вкус – её страхи, её слабости, её тайное желание быть обычной женой.
– Ты боишься любви, – сказало зеркало. У него не было голоса – мысль родилась прямо в голове у Алисы. – Ты боишься, что Кирилл узнает правду. Ты боишься, что он посмотрит на тебя так же, как смотрит его мать.
– Да, – ответила Алиса. – Боюсь.
– Я могу сделать так, чтобы он никогда не узнал. Я могу стереть его память. Ты останешься с ним навсегда. Просто отдай мне свой страх.
Алиса открыла глаза. Она хотела ответить, но в этот момент дверь спальни распахнулась.
На пороге стоял Кирилл. Он смотрел на неё – на чёрный туман, обвивающий её руки, на её закрытые глаза, на зеркало, которое пульсировало тьмой. Он не понимал, что видит. Но он испугался.
– Алиса? – голос у него был хриплый. – Что… что ты делаешь?
Туман исчез. Зеркало снова стало просто зеркалом. Алиса резко обернулась.
– Кирилл, я могу объяснить.
– Ты психопатка! – закричал он. – Мама была права! Ты всё время что-то скрывала! Я видел! Я видел, как ты разговаривала сама с собой по ночам! Я видел этот чёртов телефон!
Он схватил её за плечо, оттолкнул. Алиса упала на пол. Кирилл подошёл к зеркалу, провёл по нему рукой. Ничего не произошло – артефакт не реагировал на него. Он был слишком спокоен, слишком обычен.
– Пустое зеркало, – сказал Кирилл. – Ты стояла и смотрела на пустое зеркало.
– Не трогай его, – попросила Алиса. – Пожалуйста. Оно опасное.
– Оно опасное? – он рассмеялся. Злой, горький смех. – Ты опасная. Ты врёшь мне четыре года. Ты не работаешь, не учишься, ничего не делаешь. Ты просто живёшь за мой счёт и сходишь с ума.
В дверях появилась Тамара Петровна. Она вернулась из города раньше. Увидела сына, Алису на полу, открытый шкаф. Лицо её стало торжествующим.
– Я же говорила, – сказала она. – Я же говорила тебе, сынок. Она ненормальная.
Кирилл помог матери пройти в комнату. Алиса поднялась с пола. Она пыталась сказать: «Послушайте, зеркало убьёт вас. Оно уже убило твоего отца». Но слова застревали в горле. Потому что она знала: ей не поверят.
– Убирайся, – сказал Кирилл. – Убирайся из моего дома.
– Кирилл, пожалуйста, дай мне один день.
– Ни одного часа. Мама, вызови охрану.
Тамара Петровна взяла телефон. Алиса выбежала в коридор, скатилась по лестнице, схватила куртку из прихожей. За её спиной хлопнула входная дверь. Она оказалась на улице – босиком, в домашних брюках, без документов, без телефона (обычный остался в комнате, а чёрный – под половицей). Деньги? В кармане куртки нашлась смятая тысяча рублей. Этого хватило бы на такси до города, но не на гостиницу.
Она села на лавочку в сквере напротив особняка. В окнах горел свет. Она видела силуэты – Кирилл обнимал мать. Тамара Петровна гладила его по голове. Победители.
Алиса обхватила себя руками. Осенний ветер (хотя был июнь) дул с реки, и она вдруг подумала: а ведь она действительно никто. У неё нет ни дома, ни имени, ни будущего. Её работа – спасать тех, кто её ненавидит. И сегодня она провалила задание. Зеркало осталось в доме. Полнолуние – завтра. Кирилл умрёт.
– Толку от тебя нет, – прошептала она в темноту. – Никакого толку.
Она просидела на лавочке всю ночь. Под утро, когда небо начало сереть, она встала. И приняла решение.
Днём она не спала. Она обошла посёлок, нашла заброшенный строительный вагончик, отмылась из бутылки с водой. В супермаркете на трассе купила самую дешёвую еду. И стала ждать вечера.
Она знала, что Кирилл не отменит день рождения. У него были гости – те же самые родственники, что и три дня назад. Торт, шампанское, фальшивые улыбки. И зеркало на втором этаже, которое ждало полнолуния.
Она вошла в дом через оранжерею. Стекло в одной из рам было треснуто ещё прошлой зимой, и Алиса помнила об этом. Она разбила его локтем, отодвинула задвижку. В оранжерее пахло землёй и геранью. Она прошла в коридор. Сверху доносились голоса.
Тамара Петровна вела праздничный ужин. Алиса поднялась на второй этаж, замерла у двери спальни. Дверь была открыта. Зеркало висело на стене, и в его глубине уже не было потускневшей амальгамы. Там кипела тьма. Полнолуние наступало через час.
Алиса вошла в спальню. Подошла к зеркалу вплотную. Её отражение было искажённым – губы растянуты в усмешку, глаза горят жёлтым. Это не она смотрела на себя. Это зеркало показывало, кем она станет, если поддастся.
– Я не боюсь тебя, – сказала Алиса.
Зеркало засмеялось. Беззвучно, но она услышала.
Внизу раздался крик.
Алиса выбежала из спальни, спустилась по лестнице. Гостиная была полна людей. Кирилл стоял у стола с бокалом в руке. Его мать – Тамара Петровна – сидела в кресле с закрытыми глазами. Когда Алиса вошла, свекровь открыла глаза.
Это были не её глаза. В них клубилась та же тьма, что и в зеркале.
– Сынок, – сказала Тамара Петровна голосом, который не был её голосом. – Ты хотел именинное пожелание? Я загадаю: будь как отец.
Она встала. Движения её были неестественно плавными, почти танцующими. Она подошла к Кириллу и положила руки ему на плечи. Все замерли. Тётка из Рязани пискнула.
– Мам, что с тобой? – Кирилл попытался отстраниться, но руки матери сжались с нечеловеческой силой.
– Я всегда знала, что ты слабый, – прошептала Тамара Петровна. – Как и он. Слабые умирают первыми.
Она начала душить сына. Пальцы впились в его шею. Кирилл захрипел. Гости закричали, но никто не мог сдвинуть старуху с места – её сила была неестественной, неправильной. Мужчины пытались оттащить её, но она отбрасывала их как мух.
Алиса шагнула вперёд. Она не кричала. Она подошла к зеркалу – оно стояло в гостиной? Нет, оно висело наверху. Но тьма вытекала из него, стекала по лестнице, как густой дым, и питала Тамару Петровну. Алиса развернулась и побежала наверх.
В спальне зеркало пульсировало. Алиса встала перед ним. Она не боялась – её страх (привязаться, полюбить, стать уязвимой) исчез. Потому что она уже потеряла Кирилла. Теперь оставалось только зло.
– Ты не получишь его, – сказала она. – Ты питаешься унижениями. Но ты никогда не пробовал правды.
Она положила ладони на холодную раму. И заговорила на языке, которого никто не слышал сотни лет – языке первых контрактов, на котором артефакты договаривались с людьми. Это не было заклинание. Это было условие.
– Ты можешь питаться только унижениями того, кто тебя активировал, – произнесла Алиса. – Тамара Петровна активировала тебя пять лет назад. С тех пор ты брал энергию из её слов. Но она никогда не унижала себя. Только других.
Зеркало задрожало.
– Сегодня она унизила себя, – продолжала Алиса. – Она стала твоей марионеткой. Она потеряла контроль. И теперь ты должен питаться её собственным унижением.
Внизу раздался крик. Алиса не оборачивалась. Она спустилась в гостиную медленно, с достоинством. Тамара Петровна всё ещё держала сына за горло, но её пальцы дрожали. Сущность внутри неё боролась.
– Тамара Петровна, – громко сказала Алиса. Все обернулись. – Посмотрите на меня.
Свекровь повернула голову. Глаза её были чёрными, без белков.
– Толку от тебя нету, – прошептала она. – Безродная нахлебница.
– Да, – согласилась Алиса. – От меня нет толку в вашем понимании. Я не рожала детей, не строила карьеру, не носила фамильных брошей. Но я знаю, что вы сделали с мужем. Я знаю, что вы сами пробудили эту тварь. И вы сами станете её жертвой, потому что я – единственная, кто может остановить её.
Она шагнула к зеркалу, которое почему-то теперь отражалось в каждом стекле, в каждой ложке, в каждой хрустальной вазе.
– Толку от тебя нету, старая интриганка, – сказала Алиса, глядя прямо в глаза Тамаре Петровне. – Ты сама создала монстра, потому что ненавидела мужа сильнее, чем любила сына.
И зеркало треснуло.
Звук был как выстрел. Хрустальная ваза разлетелась вдребезги. Бокалы попадали на пол. Старинное зеркало в спальне наверху раскололось на семь частей, и тьма, вытекавшая из него, зашипела, как вода на раскалённой сковороде, и исчезла.
Тамара Петровна разжала пальцы. Кирилл упал на колени, хватая ртом воздух. Свекровь покачнулась и рухнула в кресло без сознания.
В гостиной стало тихо. Гости смотрели на Алису так, будто видели её впервые. Тётка из Рязани перекрестилась. Кузен с рыжей бородой выронил вилку.
Кирилл поднялся. На шее у него багровели следы. Он посмотрел на мать, потом на Алису.
– Что… что это было? – спросил он охрипшим голосом.
– Твой отец не разбился на машине, – ответила Алиса. – Его убило зеркало, которое твоя мать принесла в дом. Она не хотела убивать – она хотела сделать его слабым, зависимым. Но зеркало оказалось сильнее. Сегодня оно хотело убить тебя.
– Почему ты не сказала мне раньше?
– Потому что ты бы не поверил. Ты и сейчас не веришь.
Кирилл замолчал. Он подошёл к столу, взял дневник отца – Алиса принесла его с собой, сунула за пояс джинсов. Открыл на последней странице. Прочитал. Лицо его стало серым.
– Мама знала, – сказал он. – Она стояла и смотрела.
Алиса не ответила. Она подошла к Тамаре Петровне, проверила пульс. Жив. Но зеркало оставило след – маленький инсульт, паралич левой стороны лица. Свекровь очнулась через десять минут, но не могла говорить внятно. Только смотрела на Алису с ужасом, который не нужно было расшифровывать.
Скорая приехала через полчаса. Тамару Петровну увезли в больницу. Гости разъехались. Кирилл остался в доме вдвоём с Алисой.
– Кто ты на самом деле? – спросил он. – Не ври. Пожалуйста.
Алиса подошла к разбитому зеркалу. Подняла один осколок. В нём отражался не её привычный образ – она увидела себя такой, какой была на самом деле: в чёрной форме, с нашивкой «Архивариус», с холодными глазами оператора.
– Я та, кто чистит этот мир от опасных вещей, – сказала она. – Твоя мать купила зеркало на чёрном аукционе. Она не знала, что оно настоящее. Я знала. Я пришла в ваш дом, чтобы изъять его.
– Ты вышла за меня замуж из-за этого?
Алиса помолчала. Вопрос прозвучал как удар.
– Сначала – да, – ответила она честно. – Потом… потом я начала привыкать. Мне нравилось пить с тобой кофе по утрам. Мне нравилось, когда ты обнимал меня перед сном. Я никогда не была чьей-то женой. Я не знала, что это так… тепло.
Кирилл заплакал. Не мужскими слезами – тихо, как плачут дети, когда понимают, что игрушка сломана навсегда.
– Я продам этот дом, – сказал он. – Я хочу начать сначала. Но без тайн. Скажи мне честно: ты уйдёшь?
Алиса вздохнула. Она достала из кармана серебряную ложку – ту самую, которую уронила на ужине. Перевернула её. На дне оказался маленький знак – буква «А» в круге. Знак Архивариуса.
– Я уйду, – сказала она. – Моя работа здесь закончена. Но если ты позвонишь… я отвечу.
Она вышла из дома. За воротами её ждала машина – куратор прислал, когда услышал о разрушении артефакта. Алиса села на заднее сиденье. Водитель спросил:
– В центр?
– Да.
Она закрыла глаза. И впервые за четыре года позволила себе заплакать.
Через две недели, когда Тамара Петровна вышла из больницы, Алиса навестила её. Не потому, что хотела. Потому что таков был протокол – проверка психического состояния жертвы артефакта после деактивации.
Свекровь сидела в кресле, укрытая пледом. Левая сторона лица была неподвижна, но правый глаз смотрел остро.
– Откуда ты знала про зеркало? – прошептала Тамара Петровна. – Ты не человек.
Алиса положила на тумбочку связку ключей от особняка.
– Человек, – ответила она. – Просто человек, от которого есть толк.
Она развернулась и ушла. В коридоре больницы её ждал куратор – живой, без синтезатора голоса. Он оказался пожилым мужчиной с добрыми глазами.
– Ты справилась, Алиса, – сказал он. – Я повышаю тебя. Будешь учить новичков.
– Я не хочу учить новичков, – ответила она. – Я хочу дом.
– У тебя есть работа.
– Работа – это не дом.
Она вышла на улицу. В кармане завибрировал телефон – обычный, не чёрный. На экране высветилось: «Кирилл».
Она ответила.
– Я продал дом матери, – сказал он. – Я хочу начать сначала. Но без тайн. Кто ты на самом деле?
Алиса подошла к киоску с кофе. Купила двойной эспрессо. Сделала глоток.
– Я та, от кого есть толк, – ответила она. – Приезжай, расскажу.
Она сбросила вызов, достала серебряную ложку из кармана – ту самую, с пометкой Архивариуса. Перевернула её. Улыбнулась.
Впервые за долгое время улыбнулась искренне.
Конец.