Бабушка мыла полы в школе, где учился её внук. Каждый день — коридоры, лестницы, подоконники. Чтобы хватило на обеды и секцию.
— Ба, может, хватит уже?
— А обеды?
— Какие обеды?
— Твои, Стёпа. Твои обеды.
— При чём тут обеды? Мне СТЫДНО. Пацаны каждый день говорят.
— Я ведро прячу до звонка. Халат снимаю. Стою у окна, чтобы ты не видел.
Стёпа замолчал. Потом ушёл к себе. Бабушка осталась на кухне — с рецептом в кармане, который она не выкупала третью неделю.
Будильник сработал в пять тридцать. Антонина открыла глаза и полежала ещё секунду, прислушиваясь к тишине за стеной. Стёпа спал. В коридоре скрипнула половица под её ногой, и она замерла — привыкла ходить так, чтобы не разбудить.
На кухне зажгла свет. Клеёнка на столе собралась складками, Антонина машинально разгладила её ладонью и поставила чайник. Пока он грелся, достала из холодильника хлеб и сыр. Два бутерброда — Стёпе на завтрак. Два — себе на обед, в фольгу. Стёпины положила на тарелку, накрыла полотенцем. Свои убрала в пакет.
Колени после вчерашнего гудели так, что по лестнице пришлось спускаться боком, держась за перила обеими руками. Автобус подошёл через двенадцать минут. Антонина села у окна и прижала пакет к себе, потому что на коленях держать было больно.
Школа встретила темнотой. Она отперла служебный вход своим ключом, щёлкнула выключатель в коридоре первого этажа. Линолеум блестел — она вчера протёрла его дважды, потому что восьмиклассники натащили грязь с физкультуры. Сегодня следов пока не было.
Ведро наполнилось за сорок секунд. Антонина выжала тряпку и начала с дальнего конца коридора, от кабинета химии. Двигалась к центральной лестнице, где через полтора часа пойдут дети. Мыла и думала, что Стёпе нужны новые кроссовки для секции. Старые он заматывал изолентой, она видела в прихожей. Кроссовки стоили три с половиной тысячи, она узнавала в «Спортмастере» на прошлой неделе. Из зарплаты можно было выкроить, если в этом месяце не покупать себе лекарство для суставов.
Рецепт лежал в кармане халата с прошлого понедельника.
К семи тридцати коридор первого этажа был готов. Антонина перешла на второй, протёрла подоконники и подошла к расписанию — проверить, в каком кабинете у Стёпы первый урок. Кабинет двадцать три, алгебра. Второй этаж, левое крыло.
Звонок ударил в восемь ноль пять. Антонина подхватила ведро и швабру и быстро пошла к подсобке. На это у неё была ровно минута — пока дети поднимались из раздевалок. Она затолкала ведро в угол, прислонила швабру, стянула резиновые перчатки и повесила их на крючок. Закрыла дверь.
Когда первый поток хлынул по лестнице, Антонина стояла у окна в конце коридора и смотрела во двор. Без халата — халат тоже остался в подсобке. В обычной кофте и юбке. Как будто пришла по делу. Как будто ждёт кого-то.
Стёпа прошёл в трёх метрах от неё. Рюкзак на одном плече, наушники в ушах. Она повернулась к нему и хотела сказать: «Кроссовки купим в субботу». Но он ускорил шаг и нырнул в кабинет, не повернув головы.
Антонина постояла ещё немного. Потом вернулась в подсобку, надела халат и перчатки и взяла ведро.
***
После третьего урока она домывала коридор на третьем этаже, когда зазвонил телефон. На экране высветилось «Оксана». Антонина вытерла руки о халат и ответила.
— Мам, привет, я быстро.
— Привет, дочка.
Оксана работала в Краснодаре, на продуктовой базе. Уехала, когда Стёпе было шесть. Сказала — на полгода. Полгода превратились в восемь лет. Каждый месяц обещала вернуться или прислать деньги. Деньги приходили дважды: на Новый год в первый год и на день рождения Стёпы во второй. Потом Оксана завела нового мужчину и стала звонить реже.
— Мам, тут такое дело. Мне бы три тысячи до пятнадцатого. Олег задерживает.
Антонина прижала телефон к плечу и подняла швабру, которая начала сползать по стене.
— Оксана, у меня пенсия семнадцатого.
— Ну мам. Я верну.
Антонина посмотрела на мокрый пол. На пятно от кроссовка, которое она оттирала с утра.
— Стёпе кроссовки нужны. Старые разваливаются.
— Мам, я не про кроссовки, я про три тысячи. Олег говорит, отдаст через неделю, и я тебе сразу.
Голос в трубке звучал точно так же, как три месяца назад, когда Оксана просила пять. Те пять тоже были «до пятнадцатого». Оксана их не вернула и не вспомнила.
— Стёпе репетитор нужен по физике, — сказала Антонина. — Две тысячи триста в месяц.
— Мам, при чём тут репетитор? Я про три тысячи.
Антонина молчала. Из кабинета напротив доносился голос учительницы, объяснявшей про Куликовскую битву.
— Оксана, ты когда Стёпу видела последний раз?
— Мам, я потом, мне тут надо бежать. Так скинешь?
— Он вырос. Тебе по плечо уже.
— Мам, ну пожалуйста. Три тысячи, не двадцать. Я отдам, честно.
Антонина перехватила телефон другой рукой.
— Скину. Завтра.
— Спасибо, мам! Ты лучшая. Целую, побежала!
Гудки. Антонина убрала телефон в карман. Посчитала: пенсия — семнадцать. Квартплата — четыре восемьсот. Обеды Стёпы — две семьсот в месяц. Секция — тысяча восемьсот. Репетитор — две триста. Оксане — три. На еду для двоих оставалось три четыреста. Кроссовки — три пятьсот. Рецепт в кармане — тысяча двести.
Она выжала тряпку и продолжила мыть.
На перемене по коридору прошла Вера Павловна, учительница математики, та самая, которая вела у Стёпы. Невысокая женщина с тяжёлой папкой под мышкой. Она остановилась рядом с Антониной.
— Антонина Ивановна, доброе утро. Я вам хотела сказать — у Степана контрольная на четвёрку. Подтянулся, молодец.
Антонина выпрямилась, опираясь на швабру.
— Правда?
— Четыре задания из пяти. Третья четверть — стабильно. Репетитор помогает, видно.
— Помогает, — Антонина кивнула. — Два раза в неделю ходит, по средам и пятницам.
Вера Павловна поправила папку.
— Вы за ним хорошо следите. Я вижу, он в форме приходит, обедает. Не все восьмиклассники могут похвастаться.
Антонина хотела ответить, но мимо, толкаясь, пробежали двое пятиклассников. Вера Павловна строго посмотрела на них и пошла дальше.
Антонина стояла одна в коридоре. Взрослые здоровались. Учителя говорили «Антонина Ивановна». Гардеробщица Зинаида Петровна приносила ей чай с сахаром, когда Антонина задерживалась на вторую смену. Директор Наталья Сергеевна каждый Новый год дарила ей коробку конфет и говорила «мы без вас как без рук».
Для всех она была Антонина Ивановна. Для внука — позорище.
Швабра скрипнула по линолеуму. Антонина снова наклонилась к ведру.
В обеденный перерыв она сидела в подсобке на табуретке и разворачивала фольгу. Бутерброд с сыром. Чай в термосе — приносила из дома, потому что школьный стоил сорок рублей за стакан. За стеной, через тонкую перегородку, гудела столовая. Ложки звенели о тарелки, кто-то смеялся.
Антонина откусила и замерла.
Голос был мальчишеский, ломкий. И громкий — такие голоса не умеют шептать.
— Романов, это реально твоя бабка полы моет? Мне Лёха сказал, я не поверил.
Тишина. Секунда. Две.
— Ну? Чё молчишь? Реально, что ли?
Антонина перестала жевать. Фольга в руке хрустнула.
— Отвали, — сказал Стёпа.
— Не, ну серьёзно! Она же тут по коридорам ходит с ведром, я видел. Бабка-уборщица. Позорище.
Кто-то хмыкнул. Кто-то ещё. Потом — скрежет стула, и Стёпин голос, тихий:
— Я сказал — отвали.
— Да ладно, чё ты. Я ж не со зла. Просто стрёмно, когда бабка полы моет в твоей школе. Ну ты понимаешь.
Антонина сидела на табуретке с бутербродом в руке. Фольга была скомкана. Чай в термосе остывал. За стеной кто-то засмеялся над чем-то другим.
Стёпа ничего не ответил. Ни слова. Не сказал: «Она ради меня тут работает». Не сказал: «Она мне за мать». Не сказал ничего.
Антонина положила бутерброд обратно в фольгу. Завернула. Убрала в пакет. Есть расхотелось.
***
Вечером она пришла домой в семь. Стёпа сидел на диване с телефоном. Наушники, экран — как щит. Антонина повесила куртку, сняла обувь и прошла на кухню. Поставила чайник. Достала из холодильника картошку.
— Суп будешь? — крикнула она из кухни.
— Не, — донеслось из комнаты. — Я ел.
Она начала чистить картошку. Нож скользил по кожуре, очистки падали на газету. За стеной у соседей работал телевизор. Мужской голос бубнил что-то про погоду.
Стёпа вошёл на кухню через двадцать минут. Встал в дверном проёме, сложив руки. Антонина повернулась от плиты.
— Что? — спросила она.
— Ба.
— Слушаю.
Стёпа смотрел не на неё — на часы на стене. Старые, с кукушкой, которая давно не куковала. Антонина привезла их с прежней квартиры, когда Оксана ещё жила тут.
— Ба, может, хватит уже?
Антонина поставила кастрюлю на плиту.
— Хватит — чего?
— Ну, в школе. Работать.
Она включила конфорку. Газ зашипел и занялся голубым.
— А обеды? — спросила Антонина.
— Какие обеды?
— Твои.
Стёпа поморщился. Наушники он снял, но шнурок от них наматывал на палец, разматывал и наматывал снова.
— При чём тут обеды? Я про работу. Устройся куда-нибудь ещё. В магазин. На почту. Куда угодно.
Антонина повернулась к нему.
— Стёп, кто меня возьмёт? Мне шестьдесят шесть.
— Ну и что. Бабки в магазинах работают. За кассой сидят. Нормально.
— Там с восьми до восьми. Кто тебе ужин будет варить?
— Да я сам сварю! — Стёпа дёрнул рукой. Наушники слетели с пальца и повисли на шнурке. — Не в этом дело, ба. Мне пацаны говорят. Мне ТАМ каждый день. Понимаешь?
Антонина стояла у плиты. Картошка в кастрюле ещё не закипела.
— Что говорят? — спросила она.
Стёпа отвернулся.
— Неважно.
— Важно, Стёпа.
— Говорят, что моя бабка полы моет. — Он произнёс это быстро, сквозь зубы. — Что у нас денег нет. Что мать уехала, а бабка в школе с ведром ходит. Как... ну ты понимаешь.
Антонина выключила газ. Картошка подождёт.
— Стёпа, я работаю в твоей школе, потому что тебе обеды — две семьсот в месяц. Секция — тысяча восемьсот. Репетитор — две триста. На пенсию это не вытянуть.
— Откажись от репетитора! Я сам справлюсь.
— Вера Павловна говорит — четвёрка по контрольной. Потому что репетитор. Без него — тройка или двойка, и секция полетит.
Стёпа стукнул ладонью по дверному косяку.
— Ба, ты не слышишь! Мне СТЫДНО. Я захожу в школу — и все знают, что ты тут полы моешь. Каждый день. Каждый урок я думаю, что ты где-то в коридоре с тряпкой, и кто-нибудь из моего класса это видит. Ты хоть представляешь?
Антонина села на табурет. Ноги гудели — весь день на ногах.
— Представляю, — сказала она. — Я ведро прячу до звонка. Халат снимаю. На перемене стою у окна, чтобы ты не видел. Думаешь, мне не стыдно?
Стёпа замер. Наушники в его руке перестали качаться.
— Что?
— Я прячусь, Стёпа. Каждую перемену. Чтобы ты не видел меня с тряпкой.
Он стоял в дверном проёме и смотрел на неё. Потом отвернулся.
— Ладно. Я к себе.
Дверь закрылась. Антонина сидела на табурете. Картошка в кастрюле остывала. За стеной у соседей ребёнок позвал маму, и мама тут же откликнулась.
Антонина встала, включила газ и стала варить дальше.
Через час она постучала в его комнату. Поставила тарелку с супом на стол рядом с учебником. Стёпа лежал на кровати лицом к стене. Наушники были в ушах.
— Поешь, — сказала Антонина.
Он не повернулся.
Она вышла и прикрыла дверь. На кухне съела свою порцию, вымыла посуду. Достала из кармана рецепт, посмотрела на него и положила обратно.
На следующий день отправила Оксане три тысячи.
***
В четверг вызвала Наталья Сергеевна. Антонина пришла в кабинет директора в халате, с ещё мокрыми руками — не успела вытереть. Наталья Сергеевна сидела за столом, крутила ручку между пальцами. На стене за её спиной висели грамоты и флаг.
— Антонина Ивановна, садитесь, — директор указала на стул. — Я вас ненадолго.
Антонина села. Стул скрипнул.
— Антонина Ивановна, вы знаете, что я вас ценю. Пять лет без единого замечания. Учителя говорят — на вашем этаже чище, чем в остальных. Зинаида Петровна вообще говорит, что вы тут с рассвета.
Антонина кивнула. Она уже знала, что после похвалы идёт «но».
— Ко мне подходил Степан.
Наталья Сергеевна сняла очки и положила их на стол. Потом подняла и снова надела. Антонина ждала.
— Он попросил... — директор сделала паузу. — Он попросил, чтобы вы работали в другую смену. Во вторую. Когда его уже нет в школе.
Антонина сидела прямо. Руки лежали на коленях, красные от воды.
— Он к вам приходил? — переспросила она.
— Да. Вчера, после уроков. Зашёл, представился, сел вот на этот стул. И сказал, что ему... неловко.
Тактичная женщина. Сказала «неловко» вместо «стыдно».
— Антонина Ивановна, я понимаю ситуацию. Четырнадцать лет, подростковый возраст. Он перерастёт, я уверена. Но я хотела с вами обсудить — может быть, действительно, вторая смена? Уборка с трёх до восьми. Зарплата та же.
Антонина посмотрела на директора. Наталья Сергеевна смотрела на неё с тем выражением, которое Антонина хорошо знала. Так смотрели врачи, когда говорили про колени. Так смотрела Оксана, когда объясняла, почему не может забрать Стёпу. Жалость, замаскированная под деловой тон.
— Стёпа у меня один, — сказала Антонина. — Оксана не помогает. Пенсия семнадцать. Зарплата пятнадцать. С трёх до восьми — это значит, он придёт из школы в пустую квартиру. Разогреет сам. Уроки — сам. Я вернусь к девяти, когда он уже в кровати.
Наталья Сергеевна записала что-то в блокнот. Антонина не видела что.
— Антонина Ивановна, а если... частичная вторая? Скажем, с двух до шести? Вы успеете приготовить ему ужин.
Антонина сжала пальцы на коленях. Кожа на костяшках побелела.
— Наталья Сергеевна. Он сюда приходил. За моей спиной. Он не мне сказал — он вам. Потому что мне в глаза говорить не может.
Директор отложила ручку.
— Антонина Ивановна, я думаю, он просто...
— Он пришёл к директору школы и попросил убрать бабушку подальше. Чтобы друзья не видели, как она моет полы, на которых он стоит.
Тишина. Часы на стене отсчитали четыре секунды.
— Я перейду на вторую, — сказала Антонина. — С понедельника.
Наталья Сергеевна заморгала.
— Вы уверены? Я ведь не настаиваю. Это ваше решение.
— Уверена.
Антонина встала. Стул снова скрипнул.
— Спасибо, — сказала она. Поправила халат и вышла.
В коридоре было пусто — шёл четвёртый урок. Антонина прислонилась к стене рядом с подсобкой. Постояла. Потом открыла дверь, зашла внутрь и села на табуретку.
Бутерброд с сыром лежал в пакете. Она не стала его доставать.
С понедельника Антонина приходила к двум. Стёпа уходил из школы в час тридцать. Они не пересекались. Она мыла пустые коридоры, по которым он ходил утром. Иногда находила обёртку от шоколадки у его кабинета и знала, что он покупал в буфете на сдачу от обеда.
Дома они почти не разговаривали. Стёпа приходил в два, ел, садился за уроки. Антонина уходила к двум. Возвращалась в восемь. Ставила ему ужин, он ел молча. Она мыла посуду. Он уходил к себе.
Однажды она вернулась раньше — в школе прорвало трубу, и уборку отменили. Стёпа сидел на кухне с тетрадкой. Поднял голову, когда она вошла, и на секунду — на одну секунду — она увидела в его глазах что-то похожее на облегчение. Как будто он обрадовался, что она дома. Потом он надел наушники и ушёл к себе.
Антонина стояла в прихожей и смотрела на его кроссовки. Старые. С изолентой. Она так их и не купила. Три тысячи ушли Оксане. Новая зарплата — через десять дней.
В среду вечером Стёпа забыл тетрадь по физике. Антонина узнала, когда пришла в школу на вторую смену и увидела тетрадь на подоконнике у двадцать третьего кабинета. На обложке — «Романов С., 8 «Б». Она взяла тетрадь, хотела убрать в сумку и принести домой. Но в этот момент из-за угла вышел Стёпа.
Он остановился в пяти шагах от неё. Антонина стояла посреди коридора в синем халате, с ведром у ног и его тетрадкой в мокрой руке.
— Тетрадь забыл, — сказала она и протянула ему.
Стёпа подошёл быстро. Взял тетрадь, сунул в рюкзак.
— Спасибо.
— Стёп.
— Чего?
— Вы же в час тридцать заканчиваете. Ты почему здесь?
Он не ответил. Натянул лямку рюкзака и пошёл к выходу. У лестницы обернулся.
— Ба, тебя кто-нибудь видел?
Антонина стояла с ведром. Мокрый пол блестел. В окне, за его спиной, садилось солнце — рыжее и низкое.
— Нет, — сказала она. — Никого нет. Ты можешь идти.
Стёпа ушёл. Антонина подобрала тряпку, выжала и продолжила мыть. Тетрадка оставила мокрый след на подоконнике. Она протёрла и его.
***
В конце мая Наталья Сергеевна подошла к ней в коридоре.
— Антонина Ивановна, двадцать восьмого — линейка. Итоговая, конец года. Актовый зал, десять утра. Весь персонал должен быть — формальность, распоряжение районо.
Антонина сполоснула тряпку.
— Я же на второй смене.
— Знаю. Но линейка — для всех. Придёте к десяти, потом останетесь на свою смену. Двойная оплата за день.
Антонина посмотрела на директора. Наталья Сергеевна поняла её взгляд.
— Степан будет в зале, — сказала она. — Его награждают. Грамота за учёбу — лучший средний балл в восьмом «Б».
Антонина выжала тряпку. Вода текла сквозь пальцы, серая от пыли.
— Грамоту ему за что?
— Алгебра, физика — четвёрки. Русский — четвёрка. Средний балл четыре и два.
Репетитор по две триста. Обеды по две семьсот. Секция — тысяча восемьсот. Каждая четвёрка Стёпы оплачена вот этими руками, которые выжимают тряпку в ведро.
— Приду, — сказала Антонина.
Двадцать восьмого мая она встала в пять, как раньше. Погладила юбку. Надела блузку — единственная, белая, которую берегла для поликлиники и собеседований, которых давно не было. Посмотрела в зеркало. Руки были красные. Она спрятала их в рукава.
Стёпа ушёл в школу раньше — у восьмиклассников была репетиция. Антонина доехала на автобусе к девяти тридцати. Вошла через служебный вход. В коридоре уже стояли стулья для родителей. Зинаида Петровна махнула ей из гардероба.
— Тоня, ты нарядная! Заходи, чай попьём перед линейкой.
Антонина зашла в гардеробную и выпила чай из пластикового стаканчика. Руки чуть дрожали — не от холода. До линейки оставалось двадцать минут.
В девять пятьдесят она поднялась в актовый зал. Стулья были расставлены рядами. Родители уже занимали места. Дети стояли вдоль стен, классами. Восьмой «Б» — у правого окна.
Антонина вошла и сразу поняла, что не знает, куда сесть. Родители сидели в центре. Учителя — в первом ряду. Персонал — нигде. Она оглянулась. У дальней стены, рядом с запасным выходом, стояло её ведро.
Она забыла. Она вчера мыла зал к линейке — вечером, на своей смене. Протёрла пол, подоконники, сцену. И забыла ведро. Оно стояло у стены, синее, с торчащей из него тряпкой.
Антонина подошла к ведру. Хотела убрать его в подсобку. Но зал уже был полон, и протискиваться через ряды с ведром — значило обратить на себя внимание. Она отодвинула ведро в угол, встала рядом.
Линейка началась. Наталья Сергеевна говорила с трибуны — про итоги года, про успеваемость. Потом вызывали классы. Пятые. Шестые. Антонина стояла у стены и смотрела на восьмой «Б».
Стёпа стоял третьим в ряду. В белой рубашке. Длинный, нескладный, с руками, которые не знали, куда деться. Антонина смотрела на него и думала, что рубашку она погладила сегодня утром, пока он спал. Встала в пять ради этого. Разогрела утюг, разложила рубашку на доске, и каждую складку проутюжила дважды, потому что ткань была дешёвая и мялась.
— Восьмой «Б», — объявила Наталья Сергеевна. — Грамотой за лучший средний балл награждается Романов Степан.
Аплодисменты. Стёпа отделился от ряда. Пошёл к сцене. Поднялся по ступенькам. Наталья Сергеевна протянула ему грамоту и пожала руку.
Стёпа повернулся к залу. Глаза скользнули по рядам — родители хлопали, учителя улыбались. Он искал кого-то среди родителей. Не нашёл. Конечно — мамы не было.
Потом его взгляд ушёл дальше — по стене, мимо окна, к дальнему углу зала. Антонина стояла там, у стены. Рядом с ведром.
Их глаза встретились. Одна секунда. Антонина шевельнула рукой — хотела помахать. Или показать, что она здесь. Что она пришла. Что четыре и два — это её руки, её колени, её пять тридцать утра.
Стёпа повернул голову. Вправо. От неё. При всём зале — медленно и ясно. Как будто там, у стены, стояло ведро. Только ведро.
Кто-то из родителей проследил за его взглядом. Потом посмотрел в угол — на женщину в блузке рядом с ведром. Потом отвернулся. Все отвернулись.
Стёпа сошёл со сцены. Вернулся в ряд. Грамоту держал в опущенной руке, как ненужную бумажку. Кто-то из одноклассников хлопнул его по плечу.
Антонина стояла в углу. Ведро рядом. Тряпка торчала из него, серая и мокрая. Аплодисменты перешли на следующий класс. Девятый «А».
Она не ушла. Достояла до конца линейки. Когда зал начал пустеть, взяла ведро и понесла в подсобку. По коридору, мимо родителей, мимо учителей. Несла перед собой — открыто. Не пряча.
В подсобке поставила ведро в угол. Повесила тряпку. Надела халат и перчатки. До начала смены оставался час. Она достала бутерброд, развернула фольгу. Сыр подсох. Хлеб зачерствел по краям.
Ела и слушала, как за стеной расходятся люди.
***
Стёпа пришёл домой в три. Антонина была на смене. Он зашёл на кухню, открыл холодильник. Суп в кастрюле, накрытый тарелкой. На тарелке — записка: «Разогрей, хлеб в пакете. Кроссовки посмотрю в субботу. Бабушка».
Стёпа прочитал записку. Поставил суп на плиту. Пока грелся — сел за стол, достал телефон.
Звонок. Гудки. Четвёртый гудок — ответ.
— Стёп, привет! Ну что, грамоту получил?
— Откуда знаешь? — он нахмурился.
— Бабушка написала вчера. Гордится, аж два сообщения прислала.
Стёпа выключил газ. Суп булькнул и затих.
— Мам, а ты когда приедешь?
Оксана замолчала. В трубке было слышно, как кто-то на заднем плане двигал что-то тяжёлое.
— Стёп, ну ты знаешь, сейчас сложно. Олег говорит, может к осени. Или на Новый год. Я стараюсь.
— Ты каждый раз так говоришь.
— Стёпочка, ну я правда стараюсь.
— Мам, бабушка в моей школе полы моет.
Пауза. Движение на заднем плане прекратилось.
— Я знаю, — сказала Оксана.
— Знаешь?
— Она мне говорила. Давно, когда устраивалась.
Стёпа сел. Стул скрипнул — тот же стул, на котором вчера сидела Антонина, когда он просил её уволиться.
— Мам, мне из-за неё... мне пацаны...
— Стёп, она для тебя это делает. Чтобы обеды, секция. Я не могу сейчас высылать, Олег задерживает.
— Она старая, мам. Ей тяжело. Она на коленях ползает по коридорам, а потом встать не может. Ты видела её руки?
— Стёпочка, ну потерпи. Я к осени...
— Забери меня, — сказал Стёпа. — Или приезжай. Она не должна это делать.
Оксана вздохнула. Длинный выдох, привычный. Антонина слышала такой каждый раз, когда просила о деньгах.
— Стёп, я не могу сейчас. Тут комната, Олег, работа нестабильная. Куда я тебя?
— К себе.
— Стёп, ну пожалуйста. Бабушка справляется. Она сильная. Она всю жизнь...
— Она сегодня на линейке стояла в углу рядом с ведром, — сказал Стёпа. — Меня вызвали на сцену, а она стояла с ведром. Все видели.
Тишина в трубке. Потом:
— Ну и что?
Стёпа отнял телефон от уха и посмотрел на экран. Потом приложил обратно.
— Ничего, мам. Всё, пока.
— Стёпочка, ты не обижайся...
Он нажал отбой. Суп на плите остыл. Стёпа не стал разогревать. Сел за стол, положил руки перед собой. Грамота лежала рядом с запиской бабушки. «Романов Степан, 8 «Б», за лучший средний балл». Рядом — записка: «Кроссовки посмотрю в субботу».
Он сидел за столом и смотрел на обе бумажки. Потом взял записку, сложил вдвое и убрал в карман. Грамоту оставил на столе.
Антонина вернулась в восемь. Увидела грамоту на столе, нетронутый суп на плите. Стёпа был у себя. Дверь закрыта. Наушники.
Она разогрела суп, поставила ему тарелку. Постучала.
— Стёп, поешь.
Тишина.
— Стёп.
— Не хочу.
Антонина стояла у его двери. За ней — мальчик, который сегодня отвернулся от неё при всей школе. Она растила его с шести лет. Водила в первый класс. Сидела с ним над прописями, когда он путал «ш» и «щ». Бегала в аптеку ночью, когда у него поднялась температура в третьем классе. Продала серёжки — единственное золото — чтобы купить ему первый телефон на день рождения в пятом.
А он отвернулся.
Она зашла на кухню. Съела суп. Вымыла посуду. Взяла грамоту, посмотрела. «За лучший средний балл». Четыре и два. Положила обратно.
Достала рецепт из кармана. Развернула. Тысяча двести. Свернула и положила в карман.
Легла в десять. В темноте слышала, как Стёпа вышел на кухню, открыл холодильник. Ел стоя — она слышала, как звякнула ложка о кастрюлю. Потом вернулся к себе.
Антонина лежала и смотрела в потолок. Завтра — суббота. Кроссовки. Три тысячи пятьсот. У неё есть две восемьсот. Не хватает семьсот. Можно занять у Зинаиды Петровны. Можно не выкупить рецепт ещё неделю.
Колени заныли, как каждый вечер. Она повернулась на бок и закрыла глаза.
В субботу они поехали в «Спортмастер». Стёпа шёл на два шага впереди, Антонина — за ним. Он выбрал кроссовки за четыре тысячи двести. Антонина посмотрела на ценник.
— Стёп, давай вот эти. За три пятьсот.
Стёпа посмотрел на дешёвые. Белые, простые, без лейбла.
— Ба, эти нормальные. У всех такие.
— Стёп, у меня три пятьсот.
Он поставил дорогие обратно на полку. Взял дешёвые. Примерил. Подошли.
На кассе Антонина достала деньги. Купюры были разные — сотни и пятисотки, собранные по карманам. Кассирша пересчитала и пробила.
Стёпа нёс пакет с кроссовками. На выходе из магазина Антонина споткнулась о порог. Стёпа обернулся. Она удержалась за раму двери.
— Нормально, — сказала она.
Он кивнул и пошёл дальше. Она за ним, на два шага позади. Колени ныли на каждом шагу.
В автобусе он сел у окна, она — рядом. Ехали молча. Антонина смотрела на его руки, которые держали пакет. Длинные пальцы. Как у Оксаны. Как у отца Стёпы, которого Антонина видела один раз и которого Оксана никогда не называла по имени.
— Ба, — сказал Стёпа, не поворачиваясь.
— Что?
— Спасибо.
Антонина кивнула и отвернулась к окну, чтобы он не видел её лицо.
***
Тридцатого мая, в понедельник, Антонина не пришла на работу. Наталья Сергеевна позвонила ей в одиннадцать утра.
— Антонина Ивановна, у вас всё в порядке? Вы не предупредили.
— Наталья Сергеевна, я заявление напишу. Уволюсь.
Пауза в трубке.
— Антонина Ивановна, подождите. Не по телефону. Приходите, поговорим.
— Мне нечего обсуждать. Пятнадцать тысяч я найду.
— Где, Антонина Ивановна?
Антонина сидела на кухне. Перед ней лежала газета «Из рук в руки», открытая на странице «Требуются». Ни одного объявления для женщины шестидесяти шести лет.
— Найду.
— Антонина Ивановна, не делайте глупостей. Приходите завтра, всё обсудим.
— Мне Стёпа сказал — хватит. Он прав. Хватит.
— Антонина Ивановна...
— Спасибо, Наталья Сергеевна. За всё спасибо. — Она повесила трубку.
Газета лежала на столе. Антонина провела пальцем по строчкам: «кассир, до 45 лет», «продавец, опыт работы, до 50», «уборщица, ТЦ Алмаз, график 2/2, с 7 до 23». Последнее — почти как она. Но с семи утра до одиннадцати вечера, и ТЦ на другом конце города. Полтора часа на автобусе в одну сторону.
Стёпа пришёл из школы в два. Зашёл на кухню, увидел газету.
— Это что?
— Работу смотрю.
Стёпа поставил рюкзак на пол. Сел напротив.
— Ба, ты чего?
— Ты же просил. Я уволилась.
Стёпа замер. Лицо стало таким, каким бывало в детстве, когда он что-то ронял и не знал, как починить.
— Я не просил увольняться, — сказал он. — Я просил... ну, чтоб не в моей школе.
— А где, Стёп?
Он не ответил.
— Вот я и смотрю — где, — сказала Антонина. — ТЦ «Алмаз». С семи до одиннадцати. Полтора часа дорога. Ты будешь один с утра до ночи.
— Ба, я не это имел в виду.
— А что ты имел в виду?
Стёпа открыл рот. Закрыл. Потом встал и ушёл к себе.
Антонина сложила газету. Убрала в ящик. Достала телефон, набрала Оксану. Четыре гудка, пять, шесть.
— Абонент недоступен, — сказал автоответчик.
Антонина положила телефон. Посидела. Потом встала и пошла варить суп.
Через два дня Наталья Сергеевна приехала к ней домой. Стёпа был в школе. Директор сидела на кухне, пила чай из чашки с отколотой ручкой и смотрела на клеёнку в подсолнухах.
— Антонина Ивановна, я заявление не подписала.
— Как?
— Не подписала. Вы в отпуске. С первого июня — оплачиваемый, двадцать восемь дней. Вам положен, вы пять лет не брали.
Антонина поставила свою чашку на стол.
— Наталья Сергеевна, при чём тут отпуск?
— При том, что с сентября будет ставка в начальном корпусе. Отдельное здание, через дорогу. Стёпа там не бывает. Те же часы, та же зарплата. Плюс надбавка за стаж — тысяча двести.
Антонина посмотрела на директора. Наталья Сергеевна сняла очки и положила их рядом с чашкой.
— Я не благотворитель, — сказала она. — Мне нужна уборщица, которая пять лет работает без нареканий. Таких не бывает. Вы — бывает. И я не хочу вас терять из-за того, что подростку четырнадцать лет и ему стыдно.
Антонина молчала.
— Возьмите отпуск, — сказала директор. — Отдохните. Колени подлечите. В сентябре — начальный корпус. Стёпа вас там не увидит. Вы его — тоже.
— Я его и так не вижу, — сказала Антонина. — Он надевает наушники и уходит.
Наталья Сергеевна допила чай.
— Четырнадцать лет. Пройдёт. Мой в пятнадцать на меня смотреть не мог. Сейчас каждое воскресенье звонит. Каждое. Без пропусков.
Антонина взяла грамоту со стола. «Романов Степан, 8 «Б»». Четыре и два. Погладила пальцем и положила обратно.
— Хорошо, — сказала она. — Я подумаю.
Наталья Сергеевна ушла. Антонина убрала чашки, протёрла стол. Достала рецепт из кармана. Тысяча двести — ровно как надбавка за стаж, которую обещала директор.
Убрала рецепт обратно. В который раз.
Стёпа пришёл из школы и увидел на столе две чашки.
— Кто был?
— Наталья Сергеевна заходила.
— Зачем?
— По работе.
Стёпа поставил рюкзак и ушёл к себе. Наушники. Дверь.
Антонина сидела на кухне. Часы с неработающей кукушкой тикали на стене. Суп кипел на плите. За окном было лето — первое лето за пять лет, когда она не мыла школьные коридоры. И первое лето, когда она не знала, нужна ли вообще.
Двадцатого июня позвонила Оксана.
— Мам, привет! Как Стёпа?
— Дома. Ест, спит, в телефоне сидит. На тренировки ходит.
— Мам, ты ведь в отпуске?
— Откуда знаешь?
— Стёпа написал. Слушай, мам... я тут подумала. Может, Стёпу ко мне на пару недель? На море съездим, Олег машину починил.
Антонина перехватила трубку.
— Оксана, ты серьёзно?
— Ну да. Два-три недели. Пусть отдохнёт. И ты отдохнёшь.
— А обратно? Ты его привезёшь?
— Мам, конечно. К концу июля — обратно. Обещаю.
Антонина молчала. Оксана обещала всегда. Вернуться — обещала. Деньги — обещала. Три тысячи до пятнадцатого — обещала. Забрать на лето — обещала в прошлом году. И в позапрошлом.
— Ладно, — сказала Антонина. — Спроси Стёпу.
Стёпа уехал двадцать пятого. Собрал рюкзак, новые кроссовки — те самые, за три пятьсот. Антонина положила ему бутерброды в фольге — на дорогу. Стёпа взял пакет, потоптался в прихожей.
— Ба, я...
— Езжай, — сказала Антонина. — С мамой побудешь. Там хорошо.
— Ба.
— Что?
Стёпа стоял с рюкзаком. Долговязый, в кроссовках, которые она купила вместо лекарства. Она ждала, что он скажет что-нибудь. Про линейку. Про ведро. Про то, что отвернулся.
— Я поехал, — сказал он.
Дверь закрылась.
Антонина стояла в прихожей. Его тапочки остались у порога, перевёрнутые подошвами вверх. Она наклонилась, поставила их ровно. Потом пошла на кухню.
Тишина. Такой тишины в квартире не было с тех пор, как Оксана привезла Стёпу, шестилетнего, с пакетом вещей и тетрадкой для рисования, на которой он нарисовал дом с двумя окнами и бабушку с большими руками.
Тетрадка до сих пор лежала на антресолях.
Антонина села за стол. Клеёнка в подсолнухах. Чашка одна. Грамота лежала у холодильника, где Стёпа оставил её две недели назад. Он так и не повесил. Не забрал. Не выбросил. Просто положил и забыл.
Первого июля пришли деньги — отпускные и зарплата за май. Антонина подсчитала. Квартплата, отложить на сентябрь Стёпе, продукты. Осталось тысяча четыреста. Она пошла в аптеку и выкупила рецепт.
Тридцать первого июля Оксана не привезла Стёпу. Позвонила в десять вечера.
— Мам, тут такое дело. Стёпе нравится, он не хочет ехать. Может, ещё неделю?
— Оксана, ему в школу скоро.
— Мам, ну какая школа, август ещё целый.
— Ты обещала к концу июля.
— Мам, ну что ты начинаешь. Ему тут хорошо. Море, воздух. Пусть подышит.
Антонина сидела на кухне в темноте. Свет не включала — экономила.
— Оксана, привези его. Пожалуйста.
— Через неделю, мам. Точно. Олег сказал, поедем десятого.
Стёпа приехал пятнадцатого августа. Один, на автобусе. Оксана не поехала. Прислала сообщение: «Мам, не получилось, работа. Стёпа доехал?»
Антонина встретила его на автовокзале. Загорелый, вытянувшийся ещё на сантиметр. Кроссовки уже были грязные. Рюкзак висел на одном плече.
— Ба, — сказал он.
— Пойдём домой, — сказала Антонина.
Они шли к автобусу. Стёпа — впереди, она — на два шага сзади. Как всегда. Он обернулся у остановки.
— Ба, ты чего отстаёшь?
— Колени, — сказала она.
Стёпа остановился и подождал, пока она подойдёт. Они сели в автобус вместе, рядом. Он у окна, она рядом.
— Как мама? — спросила Антонина.
— Нормально. Олег — дурак.
Антонина не стала спрашивать. Стёпа смотрел в окно.
— Ба, ты в школу вернёшься?
— В начальный корпус. С сентября.
— Это где?
— Через дорогу от главного. Отдельное здание. Меня там никто не знает.
Стёпа повернулся к ней. На секунду — та же секунда, что на линейке, когда их глаза встретились через зал. Но он не отвернулся. Посмотрел на её руки — красные, потрескавшиеся. На колени, которые она держала прямо, потому что сгибать было больно.
— Ба, тебе там... нормально будет?
— Нормально.
Он отвернулся к окну. Ехали молча. Автобус качался на ухабах, и Антонина придерживала сумку на коленях. В сумке лежали бутерброды — два для Стёпы, один для себя. Она привезла их на автовокзал, как всегда.
Первого сентября Антонина вышла на работу. Начальный корпус. Маленькое двухэтажное здание, пахнущее краской — летом делали ремонт. Первоклашки, второклашки. Маленькие, шумные, с портфелями больше них самих.
Ведро. Швабра. Халат. Всё то же, только коридоры короче, и звонок тише, и прятаться не от кого.
В десять утра она мыла коридор первого этажа, когда зазвонил телефон. Стёпа.
— Ба.
— Что случилось?
— Ничего. У меня перемена. Ты как?
Антонина выпрямилась. Швабра стояла у стены.
— Нормально. Первоклашки натоптали.
— Ну ладно. Пока.
Он повесил трубку. Антонина стояла с телефоном и смотрела на экран. «Вызов завершён. 00:18». Восемнадцать секунд.
Она убрала телефон и взяла швабру. Продолжила мыть. За окном было солнечно — тёплый сентябрь, бабье лето. Во дворе первоклашки бегали на физкультуре, и кто-то из них закричал: «Бабушка, бабушка, смотри, я быстрее всех!»
Кричал не ей. Но Антонина остановилась и посмотрела в окно. Маленький мальчик с оттопыренными ушами бежал по стадиону и махал кому-то за забором.
Она улыбнулась. Потом наклонилась к ведру, выжала тряпку и пошла дальше — по коридору, мимо кабинетов, мимо рисунков на стенах, мимо вешалок с маленькими куртками.
Вечером, дома. Стёпа сидел на кухне. Без наушников.
— Ба, тут мама звонила.
— Что сказала?
— Денег просит. Три тысячи.
Антонина села напротив. Грамота всё ещё лежала у холодильника.
— Стёп, ты ей дал мой номер?
— Не, она мне звонила. Сказала — скинь с бабушкиной карты, она мне скажет код.
Антонина положила руки на стол. Красные, в трещинах. Стёпа посмотрел на них.
— Я не скинул, — сказал он.
Тишина. Часы тикали. Стёпа сидел напротив и смотрел на её руки.
— Ба, я тебе кое-что... — он замялся. — Ну, не знаю, как сказать.
— Скажи как есть.
Стёпа вытащил из кармана листок. Сложенный вдвое. Развернул и положил перед ней.
Записка. Её записка. «Кроссовки посмотрю в субботу. Бабушка». Та самая, с мая. Мятая, с загнутым углом. Он носил её два с половиной месяца.
Антонина смотрела на листок. На свой почерк — крупный, с наклоном вправо, потому что левая рука от швабры уставала и правая тоже вела криво.
— Зачем ты её хранил? — спросила она.
Стёпа встал. Стул скрипнул. Он постоял секунду, потом пошёл к себе. У двери обернулся.
— Грамоту повесь, если хочешь. Мне всё равно.
Дверь закрылась. Антонина сидела за столом. Записка лежала перед ней. Грамота — у холодильника.
Она взяла грамоту. Посмотрела: «Романов Степан, 8 «Б», за лучший средний балл». Положила обратно. Взяла записку, сложила и убрала в карман — туда, где раньше лежал рецепт.
Рецепт она уже выкупила. В кармане было место.
На столе остывал чай. За стеной было тихо — Стёпа не включал музыку. Антонина допила чай, вымыла чашку. Повесила грамоту на холодильник, под магнит с надписью «Краснодар», который Оксана привезла в единственный свой приезд.
Потом выключила свет и пошла спать. Завтра — в пять тридцать. Начальный корпус. Ведро и швабра. Коридоры, по которым Стёпа не ходит.
Но он позвонил. Восемнадцать секунд. «Ба, ты как?»
Этого хватит.