Тёща кормила зятя каждое воскресенье — борщ на говядине, котлеты, пирог с капустой. Он называл её мамой и просил добавку. А когда она сломала ногу и осталась одна — запретил дочери к ней ездить.
— Мам, я не могу сегодня. Игорь говорит — дети болеют.
— Хорошо.
— Я завтра приеду. Точно.
— Конечно.
— Мам, ты прости.
— Иди. Не опоздай. Он спросит, где была.
Дочь положила трубку. Мать положила телефон экраном вниз. В холодильнике стояла кастрюля — последний борщ, который она варила для них. Скис. Доесть не успела.
По воскресеньям Лидия Павловна накрывала на пятерых. Двигала табуретку к стене, потому что пятый стул давно рассохся и качался. Стелила клеёнку цветочками вниз — Настя как-то сказала, что цветочки некрасивые. С тех пор стелила изнанкой.
Борщ стоял на плите с утра. Кастрюля — пятилитровая, эмалированная, с отбитым краем, ещё мамина. Лидия варила борщ так, как учила мать: свёклу отдельно, на медленном огне, чтобы цвет не ушёл. Капусту — в последний момент. Мясо — говядина, не свинина, потому что Игорь свинину не ел.
Это она запомнила в первый год после свадьбы Дианы. Зять сидел за столом, ковырял вилкой и сказал:
— Лидия Павловна, а у вас борщ всегда на свинине?
— Всегда.
Диана толкнула его под столом ногой. Лидия это заметила — по тому, как дочь дёрнула плечом.
— Игорь свинину не очень, мам. Я забыла предупредить.
— Ничего. В следующий раз сварю на говядине.
И варила. Каждое воскресенье — на говядине. Говядина стоила дороже, но Лидия не считала. Зять ел добавку. Хвалил. Кирилл сидел рядом с дедовой табуреткой и болтал ногами, потому что до пола не доставал.
Потом Кирилл дорос до пола. Потом Настя заняла его место — и тоже болтала ногами. Потом Настя доросла. Воскресенья шли, а Лидия всё варила борщ на пятерых, хотя могла бы на двоих — на себя и на кошку, которую завела после смерти мужа.
Кошка борщ не ела. Но сидела рядом, на подоконнике, пока Лидия помешивала.
В последнее воскресенье перед тем, как всё кончилось, Игорь приехал первым. Зашёл, не разуваясь, — Лидия давно перестала просить, — заглянул в кастрюлю и сказал:
— О, борщец. Лидия Павловна, у вас лучший борщ в городе.
Она налила ему полную тарелку. Он попросил ещё.
Настя сидела на табуретке и рисовала на салфетке кошку — получалось не похоже. Кирилл читал что-то в телефоне. Диана мыла яблоки и говорила Лидии:
— Мам, я тебе витамины купила. Для костей. Ты пей, ладно?
— Ладно.
Лидия убрала витамины в шкаф. Она знала про кости — тридцать лет проработала медсестрой в травматологии. Знала, что витамины не заменят кальций, что в её возрасте перелом шейки бедра — это не «упала и встала». Знала цифры. Но витамины взяла, потому что дочь купила.
Игорь доел борщ. Вытер рот салфеткой, на которой Настя рисовала кошку.
— Насть, пойдём, — сказал он и встал. — Мам, спасибо. Вкусно как всегда.
Он называл её «мам». Все эти годы — «мам». Не Лидия Павловна, не тёща — «мам». И каждый раз Лидия чуть выпрямляла спину, потому что это значило: приняли. Свой.
Они уехали в половине четвёртого. Лидия вымыла посуду. Убрала остатки в холодильник. Борща осталось на дне кастрюли — порция. Её порция. Решила доесть вечером.
Вечером не доела, потому что устала. Легла рано.
А в понедельник утром пошла выносить мусор и на обратном пути — на лестнице, между вторым и третьим этажом, там, где плитка скользкая от сырости, — упала.
***
Боль была такая, что Лидия не закричала. Если бы кто-нибудь спросил, она бы сказала: когда по-настоящему больно — голоса нет. Это она знала из травматологии. Тело выключает звук, чтобы не тратить силы.
Лежала на лестничной площадке. Нога повёрнута. Мусорный пакет рядом — лопнул при падении, и по ступенькам катились картофельные очистки.
Кто-то нашёл. Лидия не запомнила кто — может, сосед сверху, может, почтальон. Скорая. Больница. Рентген показал то, что она и без рентгена понимала: перелом шейки бедра.
Диана приехала в больницу в тот же день. Стояла в коридоре с пакетом — привезла ночнушку и тапки.
— Мам, ты как?
— Нормально. Не реви.
Диана не ревела. Но глаза были красные, и нос — красный, как в детстве, когда прибегала с улицы зимой.
— Врач сказал — операция нужна. На тазобедренный. Но очередь. Две недели минимум.
— Знаю. Я в этом отделении двадцать лет работала. На этаж ниже.
Диана села на стул у кровати. Ключи в кармане звякнули — на связке висели и от маминой квартиры.
— Я буду приезжать каждый день.
— У тебя работа.
— Приеду после работы.
— А дети?
— Игорь заберёт.
Лидия кивнула. Она хотела спросить: «А Игорь что сказал?» — но не стала.
Из больницы выписали через пять дней. Операцию не сделали — очередь. Дали направление, велели лежать. Социальный работник — очередь три недели. Диана привезла мать домой, уложила на диван, поставила рядом телефон и бутылку воды.
— Я вечером заеду.
— Хорошо.
Вечером Диана не заехала. Позвонила в девять:
— Мам, прости. Настя температурит. Завтра точно приеду.
За стеной у соседей работал телевизор. Кто-то смеялся — то ли в передаче, то ли у соседей гости. Лидия лежала и смотрела в потолок. На потолке была трещина — от угла к люстре, — давно собиралась заделать.
Назавтра Диана тоже не приехала. И послезавтра. Звонила — коротко, с шумом на фоне:
— Мам, Кирилл заболел. Оба болеют. Я сама с ног падаю.
— Ничего, — сказала Лидия. — Лечи детей.
На четвёртый день Лидия попыталась доползти до кухни. Телефон стоял на зарядке в комнате, вода кончилась утром, и ей нужно было хотя бы набрать чайник. Она сползла с дивана на пол, опираясь на левую руку. Правой — подтягивалась за ножку стула.
До кухни — четыре метра. Она прошла полтора и остановилась, потому что ногу прострелило так, что перед глазами стало бело.
Лежала на линолеуме. Линолеум был холодный. Лидия знала: если пролежит на холодном полу ночь — пневмония. А пневмония после перелома шейки бедра — это уже не перелом. Это конец.
Она доползла обратно к дивану за сорок минут. Подтянулась. Легла. Набрала Диану.
Гудки шли долго. На фоне — голос Игоря, неразборчивый. Потом трубку взяли.
— Мам?
— Диана. Мне нужна помощь. Я не могу дойти до кухни.
Пауза. Шорох. Голос Игоря стал отчётливее — он что-то говорил Диане, но не в трубку. Потом Диана ответила — тише, чем до этого:
— Мам, я поговорю с Игорем и перезвоню. Ладно?
— Ладно.
Гудки. Тишина. Часы на стене тикали — батарейка садилась, и тиканье стало неровным, с паузой через каждые три удара.
Диана перезвонила через два часа.
— Мам, — голос был другой. Тихий. Как будто говорила из ванной, прикрыв дверь, — мы сейчас не можем приехать. Игорь говорит, дети ещё болеют. И у него сдача проекта. Может, тебе позвонить в поликлинику? Участковую вызвать?
Лидия помолчала. Потом сказала:
— Хорошо. Я позвоню.
— Мам, я тебя люблю. Я приеду, как только смогу.
— Конечно.
Положила трубку. Сняла очки, потому что дужка давила на переносицу — очки были старые, разношенные, и Лидия носила их на шнурке, чтобы не потерять. Положила на грудь. Потолок расплылся в бежевое пятно, и трещина стала похожа на реку.
Не позвонила в поликлинику. Не потому что не хотела — потому что знала: участковая придёт через два дня. А до завтра нужно дожить.
***
На пятый день позвонил Игорь.
Лидия не ждала. Увидела его имя на экране и не сразу взяла — решила, что ошибка. Игорь никогда не звонил ей сам. За все эти годы — ни разу. Звонила Диана. Или Лидия звонила Диане. Игорь передавал приветы через дочь, как передают записку в школе.
— Лидия Павловна, здравствуйте. Как самочувствие?
Голос ровный. Деловой. Так он, наверно, разговаривал с подрядчиками на объекте.
— Спасибо, Игорь. Лежу.
— Я понимаю. Я вот что хотел сказать. Диана очень переживает. Она разрывается — работа, дети болеют, вы лежите. Она физически не тянет. Вы же видите.
— Вижу.
— Я узнал насчёт социального работника. Позвонил. Через две с половиной недели придёт. Это не так долго. Вы ведь медик, вы понимаете: нужно потерпеть. Две недели.
Очки на шнурке сползли с груди — Лидия поймала их машинально. Шнурок натянулся и врезался в шею.
— Игорь, мне нужно есть. Каждый день. И мне нужна помощь — повернуться, дойти до туалета. Я не могу две с половиной недели лежать одна.
— Я понимаю. Но у нас тоже ситуация. Ипотека. Я один зарабатываю. Диана на полставки. Двое детей. Кирилл в секцию ходит — четыре тысячи в месяц. Настя к логопеду. Если Диана начнёт каждый день к вам ездить — кто готовит? Кто детей забирает?
— Я забирала. Все эти годы — я забирала.
Пауза. Короткая. Игорь кашлянул.
— Да. И мы благодарны. Правда, Лидия Павловна. Но сейчас — другая ситуация. Вы лежите, вам нужен профессиональный уход. А Диана — не медсестра. Она вам судно поменять не сможет. Вы же сами понимаете.
Кошка спрыгнула с подоконника и ушла в коридор. Лидия слышала, как она скребёт когтями по линолеуму.
— То есть Диана ко мне не приедет, — сказала Лидия. Не спросила. Сказала.
— Приедет. Конечно, приедет. Как только дети поправятся. Но каждый день — нет. Это нереально. Вы же разумный человек.
— Я разумный человек, — повторила Лидия.
— Вот. Потерпите две недели. Придёт соцработник. А мы продукты подвезём на днях. Диана или я — кто свободнее. Хорошо?
— Хорошо.
— Выздоравливайте, Лидия Павловна. Мы о вас думаем.
Положил трубку. На экране мелькнула длительность: три минуты двенадцать секунд. За три минуты зять объяснил ей, что она — не приоритет. Что дети, ипотека и логопед Насти важнее, чем тёща, которая лежит с переломом в пустой квартире с кошкой.
Лидия положила телефон экраном вниз. Закрыла глаза.
Вот и всё. Пришло и прошло. Она всё это время думала: свой. Зять — свой. «Мам». Добавка борща. Рукав закатан по локоть, когда помогал передвинуть шкаф. Кириллу — самокат на день рождения, ей — коробку конфет на Восьмое марта. Нормальный. Не плохой. Свой.
А свой — это тот, кто звонит на три минуты и говорит: потерпи.
На шестой день пришла участковая медсестра. Молодая, лет тридцати, в голубой куртке поверх халата. Позвонила в дверь — Лидия крикнула «открыто», потому что дверь не запирала: если запрёт — и станет плохо — никто не войдёт.
Медсестра вошла и остановилась в прихожей. Лидия это поняла по тому, что шаги стихли — ненадолго, на секунду, — а потом зашла в комнату.
— Лидия Павловна? Я из поликлиники, участковая медсестра. Маргарита.
— Знаю. Мне звонили, что придёте.
Маргарита присела на стул рядом с диваном. Оглядела комнату — быстро, профессионально, как Лидия сама когда-то оглядывала палаты. Бутылка воды — пустая. На тумбочке — упаковка сухарей, наполовину съеденная. Очки на шнурке — на груди у Лидии. Ночнушка серая, несвежая.
— Вам помогает кто-нибудь?
— Соседка. Хлеб приносит.
— А дочь?
Лидия поправила очки на шнурке. Подняла их, надела. Сняла. Положила обратно.
— Дочь работает. Дети болеют. Зять... занят.
Маргарита записала что-то в карточку. Потом посмотрела на Лидию — не мимо, не сквозь, а прямо. Как коллега.
— Лидия Павловна, я должна зафиксировать состояние. Вы одна. У вас перелом, вы не можете обслуживать себя. Еды нет. Социальный работник не оформлен.
— Оформлен. Очередь.
— Я напишу служебную записку. Может, ускорят.
— Может быть.
Маргарита измерила давление. Сто шестьдесят на девяносто. Записала.
— Вы ели сегодня?
— Сухари. С чаем.
— Чай сами заварили?
— Нет. Вчерашний. Из чашки, которая на тумбочке стояла.
Маргарита посмотрела на чашку. Чай в ней был тёмный и мутный — стоял, видимо, не один день. Лидия пила его, потому что набрать чайник означало доползти до кухни.
— Я сейчас вам свежий сделаю, — сказала Маргарита и встала.
На кухне она открыла холодильник. Лидия услышала, как щёлкнула дверца, — и тишину. Маргарита стояла и смотрела. Потом закрыла. Потом открыла снова.
В холодильнике стояла кастрюля с борщом. Крышка сдвинута — борщ вздулся, покрылся плёнкой. Пах кислым. Рядом — банка огурцов, пустая пачка масла и пакет молока, просроченный на неделю.
Маргарита вернулась в комнату с чашкой чая. Поставила рядом.
— Лидия Павловна, в холодильнике кастрюля. Борщ скис. Можно я вылью?
— Нет.
Маргарита подождала. Лидия смотрела в потолок.
— Это последний борщ, который я варила. Для них. Для зятя и внуков. Они в воскресенье приезжали, я всегда варила. А этот — не доели. Остался мне. Я хотела вечером доесть. И не успела.
Маргарита села обратно. Записала что-то в карту. Когда писала — ручка остановилась на середине строки, и медсестра вдохнула коротко, как перед нырком.
— Я вам оставлю свой номер. Если что-нибудь — звоните.
— Спасибо, Рита.
Маргарита встала. У двери обернулась.
— Борщ я всё-таки вылью. Он протухнет и будет запах. Можно?
— Выливайте.
Маргарита вылила борщ в раковину. Вымыла кастрюлю. Поставила сушиться.
Лидия лежала и слушала, как льётся вода. Десять лет борща — в канализацию. Красивая метафора. Лидия не любила метафоры. Она была медсестра: факты, цифры, назначения. Но вот лежала и думала: канализация. Туда же.
Вечером позвонила соседка, Зинаида Фёдоровна. Восемьдесят два года, глухая на левое ухо, но ходит. Сама ходит — в магазин, на рынок, в аптеку. У Зинаиды Фёдоровны трое детей и семеро внуков, и ни один не живёт в этом городе. Но Зинаида Фёдоровна ходит.
— Лида, я хлеб купила. Белый и чёрный. Молоко. Тебе принести?
— Принеси, Зина. Спасибо.
Зинаида Фёдоровна пришла через десять минут. Поставила пакет на тумбочку. Лидия с дивана видела: хлеб, молоко, пачка творога.
— Зина, я тебе деньги верну. У меня в кошельке, в прихожей, на полке.
— Потом. Не дёргайся. — Зинаида Фёдоровна села на стул, тот самый, который Маргарита двигала утром. — Тебя медсестра навещала?
— Приходила.
— И что сказала?
— Давление померила. Чай заварила. Борщ вылила.
— Какой борщ?
— Тот самый. Который я в воскресенье варила. Для Дианы с семьёй. Скис. Рита вылила.
Зинаида Фёдоровна помолчала. Потрогала пакет молока — проверила срок.
— Лид, а дочка-то что? Не приходит?
Лидия повернула голову к окну. За окном стемнело — фонарь горел жёлтым, и тень от рамы ложилась на стену крестом.
— Занята. Дети, работа. Игорь... у них ипотека.
— Ипотека, — повторила Зинаида Фёдоровна. И по её голосу Лидия поняла: соседка произносит это слово так, как произносят диагноз. — Понятно.
— Зин, не надо так.
— А как надо? Ты лежишь одна. Тебе есть нечего. Дочь не приходит. Зять — тот вообще. Ты же их кормила каждое воскресенье, я через стенку слышала — посуда гремит, дети кричат, смех. А сейчас — тишина. И ты одна.
— Зина.
— Молчу. Молчу. — Зинаида Фёдоровна встала. — Творог ешь с сахаром. У тебя сахар есть?
— Есть.
— Ну и ешь. Я завтра приду.
Ушла. Дверь прикрыла. Лидия слышала, как она шаркает по коридору — тапки без задников, шлёп-шлёп. Восемьдесят два года, глухая на ухо. Принесла хлеб и молоко. А дочь — сорок лет, здоровая, на машине — не приехала.
Лидия открыла молоко. Руки не слушались — крышка закручена туго, а пальцы слабые. Молоко брызнуло на одеяло. Она выпила из пакета и закрыла глаза.
С тех пор как Кирилл родился, Лидия забирала его из садика каждый вторник и четверг. Диана работала. Игорь — на объектах. Лидия садилась на маршрутку, ехала через весь город, забирала внука, вела к себе. Кормила. Играла. В семь вечера Диана забирала. Иногда оставался на ночь.
Потом появилась Настя — и Лидия стала забирать обоих. Кирилл уже сам доходил до остановки, а Настю Лидия несла на руках, потому что Настя на улице ревела. Дома — замолкала.
Потом Лидия стала готовить на них по воскресеньям. Игорь сказал однажды:
— Мам, может, по выходным к вам? А то в кафе бешеные деньги, а у вас — борщ. Борщ ваш — он лучше любого ресторана.
— Конечно, — сказала Лидия. — Конечно, приезжайте.
И они приезжали. Каждое воскресенье. Лидия в субботу покупала мясо, овощи, сметану. В воскресенье утром вставала в шесть — варила борщ, лепила котлеты, пекла пирог с капустой, потому что Игорь любил с капустой. Накрывала на стол. Ждала.
Они приезжали к двенадцати. Ели. Дети играли в комнате. Диана мыла посуду. Игорь ложился на диван — «Мам, десять минут, отдохну» — и засыпал на час. К трём уезжали.
Лидия мыла пол, убирала, выносила мусор. Садилась. Включала телевизор. И ждала следующего воскресенья, потому что в остальные дни в квартире было тихо. Только часы и кошка.
Она не жаловалась. Не считала. Не записывала. Но если бы кто-нибудь спросил, она бы сказала: пятьсот с лишним воскресений. Примерно. Она не считала. Но цифра стояла где-то внутри, как давление — не видно, а измеришь, и вот оно.
Сейчас давление было сто шестьдесят на девяносто, и борщ был в канализации, и зять звонил на три минуты, и дочь — ни разу.
***
На восьмой день Диана позвонила сама.
Голос был странный — быстрый, как будто говорила на бегу. Или как будто прятала телефон. Лидия знала этот голос: так Диана говорила в четырнадцать лет, когда звонила мальчику из параллельного класса и прикрывала трубку ладонью.
— Мам, как ты?
— Нормально.
— Мам, не ври. Я звонила в поликлинику. Мне медсестра всё рассказала. Что ты одна. Что есть нечего. Что давление.
— Давление рабочее. Не пугай себя.
— Мам. Мне Рита сказала — она борщ вылила. Который ты для нас варила. Скис. И ты одна лежишь на этом диване, и даже воды налить не можешь.
— Могу. Я доползаю. Не каждый день, но доползаю.
Диана замолчала. Лидия слышала её дыхание — неровное, сбитое. Потом — голос Игоря, далёкий, из другой комнаты:
— Диан, ты идёшь? Кирилл не ужинал.
Диана ответила ему — приглушённо, в сторону:
— Сейчас. Минуту.
— Мам, — сказала она в трубку, и голос стал ещё тише. — Я хочу приехать к тебе. Завтра.
— Приезжай.
— Игорь... он не хочет, чтобы я ездила. Он говорит — дети, работа, бензин. Говорит, через две недели придёт соцработник. И что ты сама медик и справишься.
— Он уже мне это объяснил.
— Он тебе звонил?!
— Звонил.
Пауза. Дыхание стало чаще.
— Что он сказал?
— Что вы благодарны. Что нужно потерпеть. Что ипотека и логопед.
— Мам... я...
Голос Игоря снова — ближе:
— Диан!
— Иду!
Пауза. Короткая.
— Мам, я приеду. Завтра после работы. Он не знает. Я ему скажу, что задержалась в офисе.
— Не надо из-за меня врать мужу.
— Мам.
— Диана. Если он не хочет, чтобы ты ездила, — не езди. Я не хочу, чтобы из-за меня у тебя были проблемы.
— У меня уже проблемы! Мне стыдно! Я ложусь и думаю — мама лежит одна. И не могу заснуть. А он рядом спит. И ему нормально.
— Тише. Он услышит.
— Пусть слышит!
— Нет. Не пусть. Тебе с ним жить. А я... я полежу. Ничего.
— Мам, я приеду. Всё.
Положила трубку. Лидия лежала в темноте. Фонарь за окном погас — видимо, перегорел. Комната стала чёрной, только часы тикали — неровно, с запинкой, как будто тоже устали.
Дочь приедет. Тайком, как школьница — прикрыв дверь, шёпотом, «он не знает». Сорок лет. Двое детей. Муж. И мать лежит — а она спрашивает разрешения.
Лидия не винила Диану. Она винила себя. Потому что двадцать лет назад, когда Диана привела Игоря знакомиться — высокий, вежливый, «Лидия Павловна, у вас чудесная дочь», — Лидия подумала: хороший. Работает. Не пьёт. Руки из нужного места — полку повесил в прихожей, даже не спросили. Хороший мальчик.
А хороший мальчик через двадцать лет звонит на три минуты и говорит: потерпите.
Ночью Лидия не спала. Лежала и считала: если дочь приедет завтра — это девятый день. Девять дней она лежит одна. Девять дней — и ни одного визита от дочери.
Знала, что утром скажет «нормально». Знала, что не будет жаловаться. Тридцать лет в травматологии — привыкла не жаловаться. Но в три часа ночи, когда тишина стала такой плотной, что слышно было, как кошка дышит на подоконнике, — Лидия провела пальцем по клеёнке на тумбочке и подумала: а ведь это конец.
Не перелом — конец. Перелом заживёт или не заживёт. А вот то, что дочь боится мужа больше, чем боится потерять мать, — это не заживёт. Это уже навсегда. Даже если Диана приедет завтра, послезавтра и каждый день после, — Лидия будет знать: дочь пришла не потому, что мать важнее. А потому, что стыд оказался сильнее страха. Ненадолго.
На следующий день Диана не приехала. Позвонила в шесть вечера:
— Мам. Игорь проверил километраж на машине. Спросил, куда я вчера ездила. Я сказала — к подруге. Он не поверил. Мам, я не могу сегодня.
— Хорошо.
— Завтра. Я возьму такси. Он не увидит километраж.
— Диана. Не надо.
— Надо. Ты моя мать. Я приеду.
Приехала через день — на одиннадцатый. На такси, как и обещала. Лидия услышала ключ в замке — тот самый ключ, который висел у Дианы на связке, — и не повернулась. Лежала лицом к стене.
Диана вошла. Остановилась. Лидия слышала, как дочь стоит в дверях — не идёт дальше, не говорит. Стоит и смотрит.
На диване — мать. Ночнушка та же, серая, что была на ней десять дней назад. Одеяло сбилось. Рядом на тумбочке — пустая чашка, упаковка сухарей и мобильный, экраном вниз. Очки на шнурке лежали на подушке — соскользнули.
Диана прошла в кухню. Открыла холодильник. Молоко, которое принесла Зинаида Фёдоровна. Полпачки творога. Хлеб — чёрствый. Кастрюли не было — Маргарита убрала на сушилку.
Закрыла холодильник. Открыла снова — как будто там могло что-то измениться.
Вернулась в комнату. Мать лежала лицом к стене. Не повернулась.
— Мам.
Тишина.
— Мам, я приехала.
Лидия не пошевелилась. Одеяло чуть двинулось — от дыхания.
Диана села на стул. Ключи в кармане звякнули — она достала их и положила на тумбочку. Рядом с пустой чашкой.
— Мам, прости.
Лидия лежала. На стене перед ней — обои, старые, в мелкий цветок. Один угол отклеился и загнулся. Она смотрела на этот загнувшийся угол и думала: надо подклеить. Десять дней думала — надо подклеить. И каждый день этот угол загибался сильнее.
— Я знаю, что виновата, — сказала Диана. — Я знаю.
Тишина. Часы тикали. Кошка прыгнула на подоконник — стекло звякнуло.
Лидия повернулась. Не к дочери — просто на спину. Потолок с трещиной. Люстра, которую муж повесил тридцать лет назад.
— В холодильнике борщ был, — сказала Лидия. — Последний. Который я для вас варила.
— Мам...
— Рита вылила. Скис. Я хотела хотя бы доесть сама — не успела.
Диана закрыла лицо руками. Лидия видела это боковым зрением — не поворачиваясь.
— Пятьсот воскресений. Я считала сегодня ночью. Примерно столько. Каждое утро — встать в шесть, на рынок за говядиной, потому что Игорь свинину не ест. Свёклу отдельно. Капусту — в последний момент. Пирог — с капустой, потому что Игорь любит с капустой. Котлеты — потому что Кирилл без котлет не ест суп. И компот. Настя любит компот.
— Мам, перестань.
— Я не жалуюсь. Я объясняю. Пятьсот воскресений. И когда я упала — ни одного. Ни одного воскресенья в мою сторону. Зять звонит на три минуты и говорит: вы разумный человек. Потерпите.
Диана сидела, закрыв лицо. Плечи тряслись — беззвучно.
— А ты? — сказала Лидия. — Одиннадцать дней, Диана. Одиннадцать. Я лежала и думала: может, завтра. Может, вечером. Может, утром. Каждый день — может. И каждый день — звонок. «Мам, не могу. Игорь говорит». Игорь говорит. А ты что говоришь?
— Я говорю ему каждый день! Каждый день — «надо ехать к маме». А он — «у нас дети, у нас ипотека, у нас проект». И я... я не знаю, мам. Я не знаю, как.
— Как — встать и приехать. Вот как.
— Он говорит — если я буду ездить каждый день, он не выдержит. Что уйдёт. Что заберёт детей.
— И ты поверила?
— А если правда?
Лидия посмотрела на дочь. Впервые за одиннадцать дней — повернула голову и посмотрела.
— Диана. Я тридцать лет переворачивала чужих старух. Менялаим бельё. Кормила с ложки. Каждую — чью-то мать. И каждый раз думала: мои — не бросят. Потому что я — не брошу. Видишь? Не бросила. Ни одну чужую бабку не бросила. А моя дочь — меня.
Диана подняла голову. Лицо мокрое. Нос красный — как в детстве.
— Мам, я здесь. Я приехала.
— На одиннадцатый день. Тайком. На такси, чтобы муж не увидел километраж. Как к любовнику, а не к матери.
Диана встала. Прошла к окну. За окном двор — качели, лавочка, мусорные баки. Ребёнок во дворе крикнул: «Мама! Мама, иди сюда!» И женский голос ответил — сразу, без паузы: «Бегу!»
Диана стояла у окна и слушала, как чужая мать бежит к чужому ребёнку.
— Мам, что мне делать?
— Не знаю, Диана. Раньше знала. Сейчас — нет.
— Я могу забрать тебя к нам.
— Игорь против.
— Я поговорю.
— Ты уже говорила.
— Я по-другому поговорю.
Лидия закрыла глаза. Очки на шнурке лежали на подушке — дужка торчала вверх, как антенна.
— Иди домой, Диана. Дети ждут.
— Мам...
— Иди. Не опоздай. Игорь спросит, где была.
Диана стояла. Потом взяла ключи с тумбочки. Потом положила обратно. Потом снова взяла.
— Я приеду завтра.
— Если сможешь.
Диана вышла. Дверь закрылась. Лидия лежала и слушала шаги по лестнице — каблуки дочери стучали всё тише, и между вторым и третьим этажом — там, где Лидия упала, — каблук запнулся обо что-то. Потом — снова стук. Входная дверь подъезда. Машина.
Тишина.
Кошка прыгнула на диван и легла рядом. Лидия положила руку на кошку. Та заурчала — тихо, как батарея, когда чуть-чуть тёплая.
Лидия не плакала. Не умела — разучилась в травматологии, где плачут все, кроме медсестёр. Она лежала и думала: дочь приехала. Дочь видела. Дочь плакала. И дочь уехала.
А завтра — или не приедет, или приедет и снова уедет. И так будет каждый раз, пока Игорь не узнает. А когда узнает — поставит ультиматум. И Диана выберет. Лидия уже знала, что выберет дочь. Не потому что не любит мать. А потому что боится мужа больше.
***
Диана вернулась домой в восемь. Игорь сидел на кухне и ел жареную картошку — сам приготовил. Кирилл делал уроки у себя. Настя смотрела мультики.
— Где была? — спросил Игорь, не поднимая головы. Вилка стучала по тарелке.
— На работе задержалась. Отчёт.
— До восьми?
— Квартальный.
Игорь посмотрел на неё. Диана стояла в дверном проёме, куртка нараспашку, ключи в руке. Он отвёл взгляд обратно к тарелке.
— Ужинать будешь?
— Нет.
— Как хочешь.
Диана ушла в ванную. Открыла воду. Стояла и смотрела, как вода льётся в раковину — просто так, никуда, как борщ из маминой кастрюли. Потом умылась. Вышла.
Игорь уже перешёл в комнату. Сидел на диване, телефон в руке — листал что-то, экран подсвечивал лицо снизу. На тарелке в кухне осталась картошка — не доел. Не убрал.
Диана убрала тарелку. Вымыла. Вытерла стол. Потом пошла в коридор, где на крючке висела её сумка. Достала связку ключей. Нашла мамин — маленький, латунный, с пластиковой биркой «Лидия Павловна, кв. 14». Мама сама подписала, аккуратным медсестринским почерком. Провела пальцем по бирке.
Игорь вышел из комнаты.
— Слушай, Диан.
Она убрала ключи в карман.
— Что?
— Я тут подумал. Насчёт матери.
Диана замерла. Ключи в кармане — рука сжала связку.
— Я позвонил в одну контору. Патронажная служба. Они сиделку дают — на два часа в день. Не каждый день, через день. Недорого. Двенадцать тысяч в месяц.
— У нас нет двенадцати тысяч.
— Я знаю. Но можно из тех денег, которые мать на книжке держит. У неё же есть — она копила. На похороны, что ли, или на что. Вот пусть на сиделку и пойдёт. Это же для неё.
Диана стояла. Рука в кармане — на ключах.
— Ты предлагаешь, чтобы мама сама себе оплатила сиделку.
— А что? Ей государство пенсию платит. Плюс накопления. Зачем деньги лежат? Вот для этого и лежат.
— Она эти деньги всю жизнь откладывала. По тысяче, по две. С медсестринской зарплаты. Чтобы нам не быть в тягость.
— Вот. Вот именно. Не быть в тягость. Значит, не надо нам в тягость и быть. Сиделка — это цивилизованное решение. Не я придумал. Весь мир так живёт.
Диана посмотрела на мужа. Он стоял в коридоре, в тапках, в домашних штанах, руки скрещены. За его спиной в комнате Настя смотрела мультик — герои пищали и смеялись.
— Весь мир, — повторила Диана.
— Да. В Европе, например, стариков в дома отдают. И ничего. Нормально. У нас — дикость какая-то. Мать заболела — значит, дочь должна бросить всё и ехать. А дети? А работа? А я?
— А ты ел у неё каждое воскресенье. Борщ, котлеты, пирог. И говорил «мам, спасибо». И ложился на диван — «десять минут, отдохну». И засыпал на час. А она мыла за тобой посуду.
Игорь опустил руки.
— Это другое.
— Чем другое?
— Она приглашала. Мы не навязывались. Я каждый раз говорил — Лидия Павловна, не надо, мы в кафе. Она сама хотела. Ей нравилось.
— Ей нравилось, потому что вы приезжали! Потому что в остальные дни она одна! В этой однушке, с кошкой и часами, которые тикают! Ей нравилось, что вы рядом! А сейчас она лежит — и рядом никого!
— Не кричи. Дети.
Диана замолчала. Настя в комнате не обернулась — мультик громкий.
— Диан, я не враг, — сказал Игорь. Тише. Тот самый тон — ровный, деловой, подрядчиковый. — Я просто реалист. Мы не можем бросить всё и переехать к ней. Забрать её к нам — негде, у нас двушка, дети в одной комнате. Сиделка — реальный вариант. За её деньги или вскладчину. Я готов скинуться. Половину — мы, половину — она.
— Шесть тысяч из маминых похоронных.
— Диан.
— Она откладывала на похороны. Чтобы нас не обременять. А ты предлагаешь — пусть на сиделку потратит. Чтобы тебя не обременять.
— Я предлагаю решение. Ты — нет. Ты только рыдаешь и говоришь «мама». Мама — да. Мама. Но мама — взрослый человек. Она тридцать лет в медицине. Она понимает ситуацию лучше нас. Она сама сказала: не надо из-за меня.
— Потому что она нас жалеет! Нас, Игорь! Лежит с переломом — и нас жалеет!
— Вот видишь? Она разумный человек. И мы должны быть разумными.
Диана достала ключи из кармана. Посмотрела на мамин ключ — латунный, с биркой. Аккуратный почерк: «Лидия Павловна, кв. 14».
Положила связку на тумбочку в коридоре. Рядом с перчатками Игоря.
— Ладно, — сказала она. — Звони в патронажную.
— Вот. Разумно, — сказал Игорь и достал телефон. Открыл контакт. Набрал. — Алло? Добрый вечер. Да, я звонил сегодня днём. Насчёт сиделки для пожилой женщины. Перелом шейки бедра. Да. Через день, два часа. Когда можете начать?
Он ушёл в кухню с телефоном. Диана стояла в коридоре. На тумбочке — ключи. Мамин ключ сверху, бирка видна. Диана протянула руку, взяла ключ, подержала.
Положила обратно.
Из кухни голос Игоря — деловой, бодрый:
— Отлично. Да, адрес скину. Оплата — с чьей карты? С карты пенсионерки? Да, у неё должна быть. Дочь подъедет и оформит. Спасибо. Всего доброго.
Вернулся. Телефон в кармане.
— Всё. Послезавтра придёт. Два часа — помоет, приготовит, бельё сменит. Нормально будет. Увидишь.
— Нормально, — повторила Диана.
— Ну вот. А ты переживала. Всё решаемо, Диан. Нужно просто без эмоций. По-взрослому.
Он прошёл мимо неё в комнату. Сел на диван. Взял пульт. Переключил канал — Настя пискнула «папа!» — Игорь переключил обратно.
— Насть, через десять минут спать.
Диана стояла в коридоре. На тумбочке — ключи. Мамин ключ лежал биркой вверх.
Она не поехала к матери на следующий день. И через день — когда пришла сиделка — тоже не поехала. Сиделка позвонила вечером:
— Диана Сергеевна? Я от патронажной. Была у Лидии Павловны. Помыла, приготовила кашу. Бельё сменила. Состояние стабильное. Давление высокое, но в пределах. Она просила передать — у неё всё нормально.
— Спасибо.
— Она одна, — сказала сиделка. — Совсем. Я за двадцать лет работы таких видела. Которые ждут. Она ждёт.
— Я знаю.
— Ну... я просто сказала. До свидания.
Диана положила трубку. Игорь на кухне грел суп в микроволновке. Кирилл в своей комнате играл в компьютер — Лидия подарила ему на день рождения, скинулась с пенсии. Настя рисовала — альбом, который бабушка купила в августе.
Всё нормально. Сиделка ходит. Мама в стабильном состоянии. Ключ на тумбочке. Игорь грел суп. Из микроволновки пахло куриным бульоном.
Диана села на пол в коридоре, прислонилась к стене и закрыла глаза. Ключи были в полуметре — на тумбочке, на уровне лица. Бирка с маминым почерком. Она могла встать, взять их и поехать. Прямо сейчас. Сесть в машину — или в такси, если Игорь снова проверит километраж, — и поехать. И остаться. И менять маме бельё, и варить кашу, и измерять давление, и быть рядом. Она это могла.
Из кухни — голос Игоря:
— Диан, иди ужинать. Я суп разогрел.
Диана открыла глаза. Посмотрела на ключи. Встала. Пошла на кухню.
В квартире номер четырнадцать Лидия Павловна лежала на диване. Кошка — на подоконнике. Часы тикали — неровно, с запинкой. Фонарь за окном починили, и жёлтый свет снова лежал на стене крестом.
Кастрюля стояла на сушилке. Чистая. Пустая.
Дверь никто не открывал.