— Я думала, мы семья, — Инга хлопнула дверью так, что с полки упала рамка.
Рамка не разбилась. Стекло треснуло — тонкая белая линия прошла через фотографию, ровно между двумя лицами. Символично. Жанна подняла рамку и поставила
обратно. Руки были сухие, шершавые — кожа на костяшках потрескалась от бесконечной стирки и уборки.
В коридоре пахло чужими духами — терпкими, мускусными, дорогими. Этот запах въелся в квартиру, как табачный дым. Три года. Три года этого запаха, чужих
тапочек у двери и длинных волос в сливе ванной.
Жанна жила в Брянске. Двушка — записана на мужа Сергея, куплена ещё до свадьбы. Но обои клеила Жанна. Плитку в ванной выбирала Жанна. Карнизы вешала —
Жанна. Сергей работал прорабом на стройке, приходил в семь вечера и падал на диван. Жанна — бухгалтер в управляющей компании, тридцать три тысячи. Дочка
Варя — восемь лет, тихая, рисует лошадей в блокноте.
Инга — младшая сестра Сергея. Тридцать четыре года. Без мужа. Без детей. Без работы. Точнее — работа появлялась и исчезала, как сезонный грипп. Продавец,
промоутер, администратор — каждое место держалось три-четыре месяца. Потом Инга говорила «не моё» и увольнялась.
Три года назад она пришла с чемоданом. Сказала — из съёмной выгнали. Сказала — на месяц. Сергей кивнул. Жанна кивнула тоже — мужа сестра, не чужая.
Месяц стал тремя годами.
Инга заняла Варину комнату. Девочка переехала на раскладушку в спальню родителей. Каждую ночь раскладушка скрипела — тонко, ритмично, как больничная
каталка. Варя ворочалась и шептала во сне. Жанна лежала с открытыми глазами и слушала.
Инга не платила за коммуналку. Не покупала продукты. Не мыла посуду. Она жила — воздушно, легко, как гостья на курорте. Утром варила себе кофе — только
себе, из хорошей турки, с корицей. Запах корицы смешивался с запахом подгоревших тостов, которые Жанна делала на всю семью из дешёвого батона.
Холодильник опустошался вдвое быстрее. Шампунь заканчивался за неделю. Горячая вода — Инга принимала ванну каждый вечер по сорок минут. Счёт за воду вырос
на тысячу двести. За электричество — на восемьсот. Всё платила Жанна.
Она пробовала говорить с Сергеем. Он отмахивался.
— Ну это сестра. Потерпи. Она встанет на ноги.
Ноги. За три года Инга не встала даже с дивана вовремя. Она просыпалась в одиннадцать, завтракала до часу, листала телефон до вечера. Иногда — уходила к
подругам. Возвращалась за полночь — Жанна слышала, как щёлкает замок и шуршит пакет. Инга приносила себе пирожные из кондитерской. Себе. Варе — никогда.
Однажды Варя спросила: «Мам, а когда тётя Инга поедет к себе домой?» Жанна погладила дочь по голове и промолчала. У неё не было ответа.
В апреле Жанна нашла на тумбочке в Вариной комнате — то есть в Ингиной — пустую коробку от крема. Дорогого, французского, за четыре тысячи. Рядом — два
флакона духов. На подоконнике — три новые книги в мягких обложках. На стуле — платье с биркой. Пять тысяч семьсот.
Жанна стояла и считала. Инга не работала второй месяц подряд. Откуда деньги? Ответ нашёлся в разговоре с соседкой — та видела, как Сергей передавал сестре
конверт у подъезда. Наличные. Регулярно.
Жанна дождалась вечера. Борщ стоял на плите — горячий, густой, его запах заполнял всю кухню. Варя ела в комнате. Инга, как обычно, не вышла — «я не
голодная, потом».
Жанна положила перед Сергеем счета за коммуналку. Четыре квитанции подряд — каждая выше предыдущей. Рядом — распечатку своей зарплаты. Рядом — фотографию
Вариной раскладушки, сделанную утром: продавленная сетка, торчащая пружина, старое одеяло в катышках.
— Твоя дочь спит на пружине. Твоя сестра спит на Вариной кровати. Три года.
Сергей молчал. Потёр затылок. За стеной у соседей играла музыка — глухо, басовито, как пульс чужой жизни.
— Ну я поговорю с ней.
— Нет. Я поговорю.
Утром Жанна постучала в комнату. Инга открыла — в шёлковом халате, с маской на лице, с телефоном в руке. В комнате пахло тем самым французским кремом —
сливочным, тяжёлым.
— Инга, у тебя месяц. Найди жильё.
— Ты серьёзно? Выгоняешь меня? Я — сестра Сергея!
— Ты — взрослый человек. Тебе тридцать четыре. Моей дочери — восемь. У неё нет комнаты. У тебя — есть, но не здесь.
Инга побежала к брату. Звонила при Жанне — громко, с надрывом, всхлипывала в трубку: «Серёж, она меня выгоняет, я же твоя кровь, куда мне идти!» Голос
дрожал профессионально — как у актрисы, отработавшей сцену сто раз.
Сергей приехал с обеда. Посмотрел на раскладушку. Посмотрел на коробку от крема за четыре тысячи. Посмотрел на дочь, которая рисовала лошадь — маленькую,
грустную, без хвоста, потому что блокнот кончился, а новый не купили.
Он позвонил Инге сам. Разговор длился три минуты.
— Инга, Жанна права. Месяц.
Инга собралась за двенадцать дней. Вещей оказалось — четыре сумки. За три года она обросла чужим пространством, как ракушками. Уходя, она сказала фразу,
которую Жанна запомнит навсегда:
— Я думала, мы семья. А вы — расчётливые.
Дверь хлопнула. Рамка упала. Стекло треснуло.
Жанна в тот же вечер разобрала раскладушку. Сложила её и вынесла на балкон. Варя вернулась в свою комнату. Стояла на пороге, смотрела на кровать — свою
кровать — и не решалась зайти, будто не верила.
— Мам, а тут теперь моё? Точно?
— Точно, — сказала Жанна.
Варя легла, натянула одеяло до подбородка и улыбнулась. Пружины не скрипели.
Жанна закрыла дверь в детскую, прошла на кухню и открыла окно.
Квартира впервые за три года пахла только борщом.
---
ТЕГЛАР
#золовка #паразитизм #границы #семья #квартира #справедливость #женскаясила #брянск #дзен #глубинадуши #реальнаяистория #родственники #эгоизм #дочь