Честно говоря, я долго не решался рассказывать эту историю. Не потому что стыдно, нет. Просто каждый раз, когда вспоминаю, щемит где-то внутри — и не знаешь толком, смеяться или вздыхать.
А началось всё с того, что жена моя, Валентина, зашла однажды вечером на кухню и говорит таким голосом, каким обычно сообщают что-то важное:
— Там у двери собака сидит.
Я как раз смотрел футбол. Счёт был два-один, и отвлекаться совершенно не хотелось.
— Ну и пусть сидит, — говорю. — Чья-нибудь, погуляет и уйдёт.
— Она уже три часа сидит, — уточнила Валентина.
Я покосился на жену. По её лицу было понятно, что футбол закончился для меня раньше финального свистка.
Вышел в прихожую, открыл дверь — и правда. На площадке, прямо у порога, сидел пёс. Не маленький такой декоративный, а самый настоящий — лохматый, рыжевато-серый, с умными карими глазами и видом человека, который долго ехал в электричке и наконец добрался куда надо.
— Ты чей? — спросил я.
Пёс посмотрел на меня внимательно, но ничего не ответил. Логично в общем-то.
— Иди домой, — сказал я и закрыл дверь.
Валентина стояла за моей спиной.
— И всё? — говорит.
— А что ещё? Это не наша собака.
— А вдруг потерялся?
— Вдруг найдётся, — ответил я и пошёл досматривать футбол. Там как раз забили третий гол, но я уже не радовался — что-то не давало покоя.
Утром, когда я вышел на работу, пёс был на месте. Всё так же сидел у двери, только теперь положил морду на лапы и смотрел на меня снизу вверх. Таким взглядом, знаете, каким смотрят, когда всё понимают, но ничего не требуют. Просто смотрят — и всё.
— Стоп, — говорю. — Ты что, здесь ночевал?
Пёс повёл ухом.
Соседка с третьего этажа, Нина Петровна, как раз выходила с мусорным ведром и притормозила, увидев эту картину.
— О, и вчера вечером был, и сейчас, — говорит она с нескрываемым интересом. — Чей это у вас?
— Не наш, — твёрдо сказал я.
— Ага, — кивнула Нина Петровна таким тоном, будто я сказал что-то заведомо неправдоподобное, и ушла.
Весь день на работе я думал о псе примерно раз в час. Потом раз в полчаса. Коллега мой, Витя, заметил это и спросил:
— Ты чего такой рассеянный?
— Собака у двери сидит, — объяснил я.
Витя кивнул с пониманием.
— Это надолго, — говорит. — У меня кот так однажды пришёл. Тоже думал — временно. Пятнадцать лет прожил.
— Это кот, — говорю. — Кот — это другое.
— Да ничем не другое, — вздохнул Витя и вернулся к своим бумагам.
Вечером, когда я открыл дверь подъезда, пёс уже стоял внизу лестницы — то ли спускался подышать, то ли встречал меня. Я не стал выяснять. Мы поднялись вместе, он снова лёг у двери, и я снова зашёл домой, сделав вид, что всё в порядке.
Валентина поставила на стол тарелку с борщом и как бы невзначай сказала:
— Я ему сосиску вынесла. Съел.
— Валя, — говорю я, — не надо его кормить. Покормишь — не уйдёт.
— Он и так не уходит, — резонно заметила она.
Крыть было нечем.
На третий день пёс уже знал, во сколько я выхожу, и провожал меня до лифта. Молча, с достоинством, как дворецкий. И встречал у подъезда — точь-в-точь по расписанию. Я начал подозревать, что он умнее, чем я думаю.
Валентина к тому времени уже выносила ему еду дважды в день. Я делал вид, что не знаю об этом, хотя отлично слышал, как она говорила в прихожей: «На вот, покушай, хороший», — и звук миски, которую ставят на пол.
— Ты миску ему купила? — спросил я на четвёртый день.
— Какую миску? — удивилась Валентина с совершенно непроницаемым лицом.
— Ту, которую ставишь у двери.
— А, эту. Старая же была, жалко что ли.
Я вздохнул. Мы уже кормили чужого пса из специально купленной миски, и делали вид, что всё идёт по плану.
В тот же вечер я всё-таки вышел на площадку и сел на корточки рядом с ним. Пёс не отшатнулся, не зарычал. Понюхал мою руку, лизнул и положил голову мне на колено. Вот так просто. Как будто мы были знакомы давно, а я просто немного задержался.
— Ну и откуда ты взялся? — спросил я шёпотом, чтобы Валентина не слышала и не торжествовала раньше времени.
Пёс посопел.
— Хозяева есть?
Молчание.
— Имя есть хоть?
Он чихнул. Я на всякий случай воспринял это как «нет».
На следующий день я расклеил объявления в подъезде и ещё в двух соседних домах. «Найден пёс, рыжевато-серый, лохматый, взрослый, без ошейника». Написал номер телефона. Повесил и почувствовал себя немного лучше. По крайней мере, совесть была чиста — я сделал всё, что мог.
Позвонили двое. Первый сразу спросил: «А он охотничий?» — и когда я честно ответил, что понятия не имею, бросил трубку. Второй оказался женщиной, которая потеряла белого шпица три месяца назад, и хотя мой пёс ни в какую белую и шпицевую категорию не вписывался, она всё равно попросила прислать фотографию — вдруг перекрасился. Я не стал спорить, прислал. Она ответила: «Нет, не мой», — и тоже пропала.
Больше никто не звонил.
Нина Петровна с третьего этажа при каждой встрече смотрела на меня с тихим торжеством и ничего не говорила. Витя на работе тоже молчал, но молчал так, будто ждёт, когда я сам всё расскажу.
На шестой день я купил ошейник.
Не потому что принял какое-то решение, нет. Просто, объяснил я себе, если уж он тут сидит, пусть хотя бы выглядит прилично. Выбрал синий, с металлической застёжкой. Примерил — в самый раз.
Валентина вышла в прихожую, увидела ошейник, посмотрела на меня и ничего не сказала. Но улыбнулась. Вот этой своей улыбкой, от которой спорить уже совершенно невозможно.
— Не смотри так, — говорю.
— Я ничего, — говорит она.
— Это временно.
— Конечно, — согласилась она и ушла на кухню. Там, судя по звукам, начала готовить что-то мясное. Специально, я уверен.
Имя придумывал я. Долго, серьёзно, как будто это имело значение. Перебирал всякие Шарики и Барсики — не то, слишком легкомысленно. Рексы — не подходит, пёс был явно не военного склада. В итоге остановился на Фёдоре.
— Фёдор? — переспросила Валентина.
— Фёдор, — подтвердил я.
— Ну, Фёдор так Фёдор, — пожала она плечами. — Фёдор, иди кушать.
Пёс вошёл в квартиру так, будто всю жизнь здесь прожил. Без суеты, без обнюхивания углов и прыжков. Прошёл на кухню, съел всё, что было в миске, вернулся в прихожую и лёг на половик у двери.
— Воспитанный, — заметила Валентина.
— Чей-то всё-таки, — вздохнул я. — Явно не с улицы.
Мы с ней немного помолчали, думая об одном и том же. О том, что где-то, может, есть человек, который его ищет. Или не ищет. Или не может искать — и от этой последней мысли становилось совсем неуютно.
Я ещё раз обошёл объявления — все висели. Ждал ещё неделю. Никто не позвонил.
Ветеринар, к которому мы повезли Фёдора на следующей неделе, оказался молодым парнем с бородой и серьёзным выражением лица.
— Лет пять-шесть, — говорит, осмотрев пса. — Здоров. Привит — вот следы от прививок. Ухоженный был, это видно. Не бродячий.
— То есть хозяева были, — говорю.
— Были, — согласился ветеринар и посмотрел на меня. — Теперь вы.
Я хотел было возразить что-нибудь, но Фёдор в этот момент положил лапу мне на ногу и посмотрел так, что все возражения куда-то делись.
Домой ехали молча. Фёдор сидел на заднем сиденье между мной и Валентиной, смотрел в окно и иногда коротко вздыхал — не грустно, а так, удовлетворённо, как вздыхают люди, добравшиеся наконец до дома после долгой дороги.
— Фёдор, — сказал я просто так, без причины.
Он повернул голову.
— Ничего, — говорю. — Просто так.
Валентина сделала вид, что смотрит в окно, но я краем глаза видел, что она улыбается.
Нина Петровна встретила нас у подъезда и всё поняла без слов. Посмотрела на Фёдора в ошейнике, на нас — и расплылась в улыбке.
— Ну вот и хорошо, — говорит. — А то сколько можно у двери-то сидеть.
— Он пока временно, — сказал я по привычке.
Нина Петровна так посмотрела на меня, что я сразу вспомнил, как так же смотрит Валентина. Видно, это у женщин какой-то общий взгляд — когда всё уже понятно, но спорить они не станут, потому что незачем.
Витя на работе выслушал всё, кивнул и говорит:
— Я же говорил.
— Что говорил?
— Что надолго.
— Ничего ты не говорил, — говорю. — Ты говорил про кота.
— Ну, — пожал он плечами, — суть та же.
Дома Фёдор довольно быстро обустроился. Место выбрал сам — угол в гостиной, рядом с батареей. Не просил лишнего, не шкодил, не лаял по ночам. По утрам провожал меня до лифта, вечером встречал у двери — и непонятно было, как мы без этого обходились раньше.
Иногда я смотрю на него и думаю: ну кто он такой и откуда взялся? Почему именно наша дверь из всех дверей подъезда? Почему сидел и ждал так спокойно, без скулежа и суеты — будто знал точно, что откроют?
Валентина как-то вечером говорит:
— Знаешь, мне кажется, он всё понимает.
— Все собаки понимают, — отвечаю я.
— Нет, — говорит она, — не все. Этот — особенно.
Я не стал спорить. Потому что, если честно, сам так думаю. Только не говорю вслух — незачем.
А Фёдор лежит у батареи, дышит ровно, иногда во сне перебирает лапами — наверное, бежит куда-то в своих собачьих снах. Может, вспоминает что-то. Может, просто бежит.
Мы его не спрашиваем.
Зачем спрашивать, если и так уже всё ясно.