Объявление висело две недели.
Звонили разные — семья с ребёнком, студент, пожилая пара. Я отказывала — не потому что привередливая, просто чувствовала что-то. Семья с ребёнком — значит шум, пятна на обоях, сломанная мебель. Студент — значит вечеринки. Пожилая пара показалась подходящей, но женщина спрашивала долго и мелочно, и я поняла — замучает звонками.
Настя позвонила в четверг вечером.
Голос спокойный, речь аккуратная. Работает удалённо, живёт одна, животных нет. Спросила про соседей — тихие ли. Мне это понравилось — что спросила про соседей, а не про парковку или интернет.
Встретились на следующий день.
Лет тридцать, тёмные волосы, светлая куртка. Пришла вовремя. Осмотрела квартиру молча, внимательно — не придиралась, просто смотрела. На кухне попросила открыть кран — проверить напор. Я открыла.
— Хорошо, — сказала она. — Беру.
Документы подписали в тот же день. Она отдала депозит наличными — ровно, без просьбы сдачи. Я дала ключи.
Ехала домой и думала — хорошая жилица.
Через неделю мне позвонила Тамара Ивановна.
Она живёт на втором этаже уже двадцать лет. Мы не подруги, но раскланиваемся, иногда перекидываемся парой слов у лифта. Нормальные отношения.
Она говорила долго и путано — что я должна была предупредить, что это не по-соседски, что люди имеют право знать, с кем живут рядом.
Я не понимала, о чём она.
— Тамара Ивановна, — перебила я наконец. — Что случилось?
— Вы знаете, кому сдали квартиру?
— Девушка. Работает, живёт одна.
— Работает, — повторила она. — Это вы так называете.
Я молчала.
— Мужчины, — сказала она. — Каждый день. Разные. Приходят и уходят.
Я приехала на следующий день — сказала Насте, что нужно проверить счётчики. Это был предлог, она, наверное, поняла, но открыла дверь.
Квартира была в порядке. Чисто, аккуратно, мебель на месте. На кухне стоял чужой чайник — красный, не мой. На подоконнике горшок с каким-то растением.
Настя смотрела на меня спокойно.
— Счётчики в ванной, — сказала она. — Вы же знаете.
Я знала. Прошла в ванную, записала цифры, которые не нужны были.
Вышла.
Остановилась у двери.
— Настя, — сказала я. — Соседи говорят, что к вам часто приходят.
Она не ответила сразу. Взяла со стола кружку, сделала глоток.
— Часто, — согласилась она.
— Мужчины.
— Мужчины.
Она смотрела на меня ровно. Без смущения, без оправданий.
— Это моя работа, — сказала она.
Я стояла у двери и думала, что сказать.
— Какая работа, — произнесла я. Не спросила — просто повторила, пока укладывалось.
— Психолог, — сказала она. — Частная практика. Принимаю на дому, пока не арендую кабинет. Большинство клиентов — мужчины, так вышло.
Я смотрела на неё.
— Тамара Ивановна думает, — начала я.
— Я знаю, что думает Тамара Ивановна, — сказала Настя. — Она сказала мне лично. Вчера, у лифта.
— И что вы ответили?
— Ничего. — Она поставила кружку. — Я не обязана объяснять соседям, чем занимаюсь.
Я ехала домой и думала.
С одной стороны — она права. Работает, платит, квартира в порядке. Что она делает на этих квадратных метрах — её дело. Я сдала жильё, не купила право знать подробности её жизни.
С другой — соседи. Тамара Ивановна — это полподъезда. Она перестала здороваться, это значит, что скоро перестанут остальные. Мне в этом доме живут родители, я приезжаю каждую неделю.
Я думала так всю дорогу.
Потом думала дома. За чаем, потом без чая.
Потом позвонила маме — просто поговорить. Она спросила, как дела. Я сказала — нормально. Про квартиру не стала.
Ночью не спала.
Через три дня снова приехала к Насте.
На этот раз без предлога.
Она открыла. Увидела меня. Чуть приподняла бровь — вопросительно.
— Можно войти? — спросила я.
— Входите.
На кухне сидел мужчина — лет сорока пяти, в пиджаке, смотрел в телефон. Поднял глаза, кивнул. Настя сказала ему:
— Пять минут, хорошо?
Он кивнул снова. Она провела меня в комнату, прикрыла дверь.
— Слушаю вас.
Я думала, что скажу это по-другому. Что буду тверже или наоборот — спокойнее. Но вышло просто:
— Мне неудобно из-за соседей. Я понимаю, что это несправедливо. Но у меня там родители, и мне в этом доме жить.
Она смотрела на меня.
— Вы хотите, чтобы я съехала.
— Я хочу понять, можно ли как-то иначе. Может, принимать в другом месте, или…
— Я ищу кабинет, — сказала она. — Это не быстро. Аренда дорогая.
— Я знаю.
— Сколько у меня времени?
Я не ожидала такого вопроса. Прямого, без обиды.
— Месяц, — сказала я. — Если через месяц что-то изменится — хорошо. Если нет — мне придётся попросить вас освободить квартиру.
Она кивнула.
— Честно, — сказала она. — Спасибо.
Я уходила и думала, что она должна была рассердиться. Что я бы рассердилась — на её месте, когда всё делаешь правильно, а на тебя смотрят как Тамара Ивановна.
Она не рассердилась.
Через две недели Настя написала сообщение.
Нашла кабинет. Небольшой, на съёмной площадке с другими специалистами. Дорого, но справится. С этой недели приём — там.
Я ответила: хорошо, спасибо что написали.
Подождала немного. Потом написала ещё:
— Настя, можно нескромный вопрос?
— Можно.
— Почему вы выбрали эту квартиру. Вы же понимали, что будут смотреть.
Долгая пауза. Я думала — не ответит.
Она ответила:
— Не было другого варианта в том районе. Мой основной клиент — он уже год у меня, серьёзная работа — живёт в двух кварталах. Ему тяжело ездить далеко. Ему вообще тяжело выходить из дома.
Я читала и думала.
— Он в порядке?
— Работаем, — написала она. — Медленно, но двигается.
Я сидела с телефоном.
— Тамара Ивановна начала здороваться? — написала я.
— Через день после того, как вы приезжали, — ответила Настя. — Я не знаю, что вы ей сказали.
Я ничего ей не сказала. Я просто прошла мимо неё в подъезде и не опустила глаза первой. Она опустила. Потом что-то буркнула про погоду.
Я ответила про погоду.
Иногда этого достаточно.
В конце месяца я приехала проверить квартиру по договору — плановый осмотр. Настя открыла. В квартире было тихо, чисто. Красный чайник стоял на месте. Растение на подоконнике выросло — я заметила.
— Всё в порядке? — спросила Настя.
— Всё хорошо, — сказала я.
Я шла к выходу, она провожала.
У двери я остановилась.
— Настя. Тот клиент, которому тяжело выходить. Он правда движется?
Она посмотрела на меня.
— Правда, — сказала она.
— Хорошо, — сказала я.
Вышла.
На лестнице стояла Тамара Ивановна — с мусорным пакетом, ждала лифта. Увидела меня.
— Зашли проверить? — спросила она.
— Зашла, — сказала я.
— Ну и как там?
— Тихо, — сказала я. — Чисто. Хорошая жилица.
Тамара Ивановна поджала губы.
— Мужчины всё равно ходят.
— Клиенты, — сказала я. — Она психолог. Кабинет нашла, скоро там принимать будет.
Тамара Ивановна молчала секунду.
— Психолог, — повторила она. Медленно, как будто проверяла слово на вкус.
— Психолог.
Лифт открылся. Она зашла. Обернулась.
— Могла бы сразу сказать, — произнесла она.
Двери закрылись.
Я спустилась пешком.
Думала — могла бы сразу сказать. Настя могла бы. Я могла бы. Тамара Ивановна могла бы спросить, а не звонить мне с претензией.
Много чего можно было сразу.
Редко получается.
Настя живёт в квартире до сих пор.
Приём ведёт в кабинете, это я знаю — иногда вижу её в подъезде, она торопится, с сумкой, явно между сессиями. Кивает. Я киваю.
Тамара Ивановна здоровается — не тепло, но здоровается.
Однажды я слышала через стену на лестнице — она говорила кому-то из соседей: там девушка живёт, психолог, работает. Нормальная.
Я не стала останавливаться. Пошла дальше.
Нормальная.
Это немало.
Несколько недель назад я встретила Настю у почтовых ящиков.
Она достала конверт, посмотрела. Убрала в сумку.
Я хотела пройти мимо — и вдруг спросила. Сама не поняла, зачем.
— Настя. Тот клиент, который не выходит из дома. Он уже выходит?
Она подняла глаза.
Секунду смотрела на меня.
— На прошлой неделе дошёл до магазина, — сказала она. — Первый раз за полтора года.
Я стояла у почтовых ящиков.
— Хорошо, — сказала я.
— Да, — сказала она. — Хорошо.
Мы разошлись.
Я поднималась по лестнице и думала про этого человека, которого не знаю. Который полтора года не выходил из дома, а потом дошёл до магазина. Первый раз.
И что для этого нужна была женщина, которая арендовала квартиру в двух кварталах.
И соседка, которая не опустила взгляд первой.
И Тамара Ивановна, которая в итоге сказала — нормальная.
Всё связано. Просто не сразу видно.
