Расскажу вам одну историю, в которую я и сам до сих пор не верю. Хотя чего уж там — я при этом присутствовал, своими глазами видел, так что деваться мне некуда. Придётся признать, что иногда жизнь преподносит такие сюрпризы, после которых начинаешь смотреть на привычные вещи совершенно иначе. Даже на кошек.
А начиналось всё совершенно невинно.
Жил у нас дома кот. Звали его Профессор. Не потому что умный — хотя, забегая вперёд, скажу, что поводы для такого имени всё-таки нашлись. А потому что когда мы его подобрали котёнком на улице, он смотрел на нас таким взглядом, будто мы только что провалили у него экзамен. Серьёзный такой взгляд, оценивающий. Жена посмотрела на него, потом на меня и говорит:
— Профессор. Точно Профессор. Смотри, как он на тебя глядит.
— На меня? — говорю. — Это он на тебя так смотрит.
— Нет, на тебя.
Ну, спорить не стал. Пусть будет Профессор. Тем более котёнок к тому моменту уже деловито обнюхивал мои тапочки, всем своим видом давая понять, что вопрос с именем его не особенно интересует, а вот вопрос ужина — очень даже.
Так он у нас и остался. Вырос в здоровенного рыжего кота с белым пятном на груди — будто галстук надел перед лекцией. Характер имел независимый, на колени садился исключительно когда сам считал нужным, и категорически отказывался есть дешёвый корм. Последнее обстоятельство жену раздражало особенно сильно.
— Ты смотри на него, — говорила она, глядя как Профессор брезгливо обнюхивает миску и уходит, демонстративно не оглядываясь. — Это кот или ресторанный критик?
— Ресторанный критик, — отвечал я. — Причём со стажем.
Жена обиженно поджимала губы, но на следующий день всё равно покупала корм подороже. Профессор принимал это как должное.
Жили мы тогда в обычной панельной пятиэтажке, на третьем этаже. Соседи у нас были самые разные. Снизу — тихая пожилая дама Нина Семёновна, которая держала канарейку и всегда здоровалась первой. Сверху — молодая семья с маленьким ребёнком, которые топали так, будто у них не квартира, а ипподром. Ну и по соседству — Михалыч, мужик лет шестидесяти, в прошлом военный, человек конкретный и немногословный. Мы с ним нормально жили, раскланивались в коридоре, иногда перебрасывались парой слов про погоду или про футбол.
Так вот, Нина Семёновна. Она жила одна уже много лет — муж умер давно, дочь переехала в другой город. Навещала редко. Так что старушка коротала дни в основном с канарейкой, которую звала Петюней, и телевизором. Профессор её очень уважал — каждый раз, когда мы встречали её на лестнице, он переставал рваться из рук и смотрел на неё вполне миролюбиво. Нина Семёновна, в свою очередь, всегда говорила:
— Какой серьёзный кот. Прямо как человек смотрит.
— Он и есть почти человек, — отвечала жена. — Только счета за квартиру не платит.
Нина Семёновна смеялась. У неё был хороший такой смех, лёгкий.
Та зима выдалась холодная. Морозы стояли нешуточные, батареи в нашем доме едва справлялись, и мы с женой каждый вечер укладывались спать, прихватив с собой Профессора в качестве живой грелки. Он не возражал — приходил сам, устраивался в ногах и дышал так шумно, что жена иногда толкала меня и шептала:
— Ты храпишь.
— Это не я, — отвечал я.
— А кто?
— Профессор.
Пауза. Потом она смеялась тихонько и поворачивалась на другой бок.
И вот в один из таких вечеров — дело было уже поздно, часов десять или одиннадцать — Профессор вдруг слез с кровати. Это само по себе было событием: он обычно ночью никуда не уходил. Я не придал значения, перевернулся и почти заснул. Но кот почему-то не успокаивался. Он ушёл в коридор и начал там орать. Не мяукать — именно орать, требовательно и громко, на одной ноте.
— Профессор, — говорю, — ты чего?
Он не унимался. Жена проснулась, пробурчала что-то недовольное, потом вздохнула:
— Может, воды нет в миске?
— Я проверял вечером.
— Ну сходи посмотри. Он так не успокоится.
Я встал, поплёлся в коридор. Вода была. Корм — тоже. Лоток — чистый, мы только вчера меняли. Я посмотрел на кота. Кот посмотрел на меня. Потом он подошёл к входной двери и снова заорал — теперь уже глядя именно на дверь.
— Тебе на улицу надо, что ли? — говорю. — Ты же домашний. Ты зимой на улицу сроду не просился.
Он не реагировал на мои слова, только орал и орал на дверь.
Жена вышла в коридор, встала рядом со мной, и мы вдвоём смотрели на кота, как два растерянных зрителя на странный спектакль.
— Может, он что-то чует? — говорит жена вполголоса.
— Что он может чуять в одиннадцать ночи?
— Не знаю. Но он так себя никогда не вёл.
И тут я сам не знаю почему, но что-то меня толкнуло. Может, интонация кота. Может, то, как он смотрел на дверь — не просто требовательно, а как-то тревожно, что ли. Я накинул куртку прямо на пижаму, сунул ноги в ботинки и вышел на лестничную площадку.
Сначала не почуял ничего. Потом — уловил едва заметный запах. Горелый такой, тонкий. Я постоял, принюхался. Запах шёл снизу.
Я сбежал на один пролёт вниз, к двери Нины Семёновны, и там запах был уже отчётливый. Не дым, нет — пока ещё не дым. Но что-то горело, это было понятно. Я забарабанил в дверь.
— Нина Семёновна! Нина Семёновна, откройте!
Тишина. Я барабанил сильнее.
— Нина Семёновна!
Наконец за дверью послышались шаги — медленные, осторожные. Потом голос, испуганный:
— Кто там?
— Это я, сосед со второго, то есть с третьего этажа. Откройте, пожалуйста, быстро.
Щёлкнул замок. Дверь открылась. Нина Семёновна стояла в халате, маленькая, растрёпанная со сна, и смотрела на меня непонимающе. За её спиной из кухни тянулась едва заметная струйка дыма.
— У вас на кухне что-то горит, — говорю.
Она ахнула и побежала — насколько могла быстро — обратно. Я за ней. На плите стояла кастрюля. Нина Семёновна, видимо, поставила её ещё вечером и заснула, а вода выкипела, и что-то там на дне уже начинало гореть. Ещё немного — и дальше было бы намного хуже.
Я выключил плиту, схватил кастрюлю прихваткой и сунул в мойку. Нина Семёновна стояла посреди кухни и прижимала руки к щекам.
— Господи, — говорит она тихо. — Господи милостивый. Я ведь кисель поставила, хотела на ночь выпить, и задремала в кресле, а потом пошла спать и совсем забыла...
— Всё хорошо, — говорю. — Всё уже хорошо. Вы не пострадали, это главное.
Она смотрела на меня, и глаза у неё были мокрые.
— Как вы узнали? — спросила она. — Почему вы вышли?
И тут я и сам не сразу нашёлся что ответить. Потому что как объяснить, что меня выгнал из постели кот?
— Кот почуял, — говорю наконец. — Мой кот. Он поднял такой шум, что я вышел посмотреть, что случилось.
Нина Семёновна долго молчала. Потом говорит:
— Кот.
— Кот, — подтверждаю.
— Рыжий?
— Рыжий.
Она кивнула медленно, будто это всё объясняло. Потом вдруг улыбнулась — слабо, но тепло.
— Умный кот, — говорит. — Я же вам говорила — он как человек смотрит.
Я убедился, что с ней всё в порядке, проветрил кухню, помог открыть форточку. Предложил остаться или позвонить дочери — она отказалась, сказала, что не хочет пугать. Попросила только чашку чаю — нервы, говорит, надо успокоить. Я поставил ей чайник, дождался пока он закипит, и только тогда ушёл обратно.
На нашей площадке уже стояла жена — в шубе поверх ночной рубашки, встревоженная.
— Ты куда пропал? — говорит. — Я слышала, ты кричал там внизу.
— Всё нормально, — говорю. — У Нины Семёновны кисель убегал.
— Кисель?
— Кисель. Она заснула и забыла про плиту.
Жена охнула и схватилась за сердце — она вообще человек впечатлительный.
— А если бы не Профессор? — говорит она.
— Вот именно, — говорю.
Мы вернулись домой. Профессор сидел посреди коридора и смотрел на нас с видом человека, который сделал всё что мог и теперь ждёт соответствующей оценки. Жена опустилась перед ним на колени прямо в шубе и обняла его. Кот с достоинством позволил себя обнять.
— Профессор, — говорит она ему в ухо, — ты у нас герой.
Кот вежливо промолчал. Наверное, счёл похвалу запоздалой, но всё же заслуженной.
На следующий день история облетела весь подъезд. Михалыч с четвёртого этажа пришёл к нам специально — позвонил в дверь, зашёл, пожал мне руку, посмотрел на Профессора, который лежал на диване и делал вид, что спит.
— Значит, кот учуял, — говорит Михалыч. — Серьёзное животное.
— Серьёзное, — соглашаюсь.
Михалыч постоял, помолчал — он вообще не из болтливых — и говорит:
— Я тридцать лет в армии. Думал, всякого насмотрелся. А тут кот.
И ушёл, ни слова больше не добавив. Но было видно — впечатлился.
Нина Семёновна потом долго не могла успокоиться. Звонила нам через день, справлялась о Профессоре — как он, что ест, не болеет ли. Принесла ему как-то сметану в баночке — домашнюю, от знакомых из деревни. Профессор сметану принял благосклонно, что само по себе было почти признанием заслуг старушки: не каждого он удостаивал такого расположения.
Жена потом часто рассказывала эту историю подругам, и каждый раз немного приукрашивала — то кот у неё "мчался к двери сломя голову", то "громко выл как сирена". Я не спорил. Пусть. Всё равно самое главное в этой истории именно так и было: в холодную зимнюю ночь рыжий кот с белым пятном на груди поднял такой шум, что заставил сонного хозяина в пижаме выйти на лестницу — и этим, возможно, уберёг одинокую старушку от большой беды.
Вот вам и Профессор.
Иногда жена смотрит на него — а он лежит на своём диване, жмурится на лампу, думает о чём-то своём — и говорит задумчиво:
— Слушай, а вдруг он всё понимает? Вдруг он умнее нас?
— Умнее точно, — говорю я. — Он дешёвый корм не ест. Это уже о многом говорит.
Жена смеётся. Профессор открывает один глаз, смотрит на нас, закрывает обратно. И в этом его взгляде — буквально на долю секунды — мне чудится что-то такое... снисходительное, что ли.
Как у профессора на экзамене.