Представьте себе: декабрь 1979 года, морозный вечер, и по мосту через Амударью идут колонны бронетехники. Тогда, в самом начале, мало кто из восемнадцати-двадцатилетних парней понимал, куда они едут и надолго ли. Офицеры шептались, что операция будет короткой и бескровной — мол, поможем местным товарищам навести порядок, и через пару месяцев вернёмся домой с чувством выполненного долга. На деле же эта «короткая прогулка» растянулась на девять лет, три месяца и девятнадцать дней — почти целое десятилетие. Когда в феврале 1989-го последний солдат перешёл мост Дружбы, война формально закончилась. Но для сотен тысяч тех, кто через неё прошёл, она продолжилась. Только теперь поле боя переместилось в их собственные головы, квартиры и семьи. И это состояние, которое позже назовут «афганским синдромом», оказалось порой страшнее, чем сам обстрел в ущелье.
Цифры, за которыми стоят люди
Говорят, что статистика — это люди, у которых отняли лица. В случае с Афганистаном эти цифры до сих пор сжимают сердце, даже если смотреть на них холодно и отстранённо. Исследовательская группа под руководством генерала Григория Кривошеева, которая после распада СССР получила доступ к засекреченным архивам, насчитала более 620 тысяч советских граждан, прошедших через горнило ДРА. Из них 15 051 человек никогда не вернутся домой: они остались в чужой земле, под каменистыми склонами, где их поминают разве что местные пастухи да редкие поисковые отряды. Санитарные потери — раненые, контуженые, обмороженные — превысили 53 тысячи. А заболевших — больше 415 тысяч. Причём болели не только пулями и осколками: гепатит скосил 115 тысяч человек, брюшной тиф — ещё 31 тысячу. Это вам не простуда в казарме. И при этом 417 солдат и офицеров числились пропавшими без вести. Только 130 из них удалось вытащить из плена живыми.
Но вот что интересно. Официальные данные не отражают главного — того, что происходило с людьми после. Никто не вёл учёт того, как «афганцы» заходили в магазин и хватались за сердце, когда сзади неожиданно хлопала дверь. Никто не считал, сколько из них спились до смерти, сколько ушли в криминал, а сколько просто легли и не встали, потому что жить с этим было невыносимо. Доктор психологических наук Веюне Доманскайте-Гота, изучавшая судьбы ветеранов в Литве, выяснила, что у «афганцев» риск столкнуться со смертельной угрозой был в четыре раза выше, чем у тех, кто служил в Союзе. Они в два раза чаще видели смерть других. И в два раза чаще сами были на грани гибели. А теперь представьте, что эти цифры нужно умножить на сотни тысяч.
В конце 1989 года, когда только отгремели последние залпы, психологи в военных госпиталях били тревогу: от 35% до 70% вернувшихся нуждались в срочной помощи. Три с половиной тысячи ветеранов уже сидели в тюрьмах за убийства и грабежи. Примерно столько же — от 35 до 70 процентов — глушили боль алкоголем или подсели на наркотики. Михаил Решетников, доктор наук и сам ветеран Афганистана, приводит жуткую параллель с войной во Вьетнаме. Американцы потеряли там 70 тысяч солдат. Но после войны домой пришли те, кто не мог забыть. И в итоге покончили с собой вдвое больше американских ветеранов, чем погибло на войне. В СССР никто не вёл такую статистику, но врачи скорой помощи и патологоанатомы в конце восьмидесятых знали правду. Через 15 лет после возвращения у каждого восьмого «афганца» врачи находили полноценное посттравматическое расстройство.
Как война въедается в голову и тело
Долгое время у нас не было даже слова для того, что творилось с этими ребятами. В советских учебниках по психиатрии не существовало диагноза «посттравматическое стрессовое расстройство». Этот термин придумали американцы после Вьетнама, а к нам он пришёл только в конце восьмидесятых, когда поток «цинковых мальчиков» уже хлынул на гражданку. И вот что интересно: психологи говорят, что ПТСР неизбежно возникает как минимум у каждого пятого солдата любой армии в любом конфликте. Но в случае с Афганистаном всё оказалось сложнее. Это была не просто война — это была партизанская, грязная, необъявленная война, где нельзя было отличить мирного жителя от бандита, а каждый камень мог оказаться засадой.
Симптомы «афганского синдрома» хорошо изучены только сегодня, а тогда о них никто не знал. Человек возвращался домой, вроде бы здоровый, без видимых ранений. Но он не мог спать. Он просыпался в холодном поту от того, что во сне снова ехал по ущелью, где подорвалась его бронемашина. Он боялся громких звуков: салют 9 Мая превращался для него в ад, а лопнувшая под ногой воздушная пробка от шампанского могла заставить его броситься на пол. У него постоянно болела голова, но таблетки не помогали. Он терял память: целые куски жизни выпадали, как вырезанные ножницами. И при этом он становился вспыльчивым, злым, подозрительным. Родные говорили: «Ты изменился, ты стал чужим». А он и сам это понимал, но ничего не мог с собой поделать.
Кандидат медицинских наук Евгений Александров объясняет это очень просто, без заумных слов: «ПТСР — это не болезнь, а кризис. Человек адаптируется к себе новому, к новому миру. Они пережили стресс на войне, перестроились, и когда они попадают в мирное время, для них это стресс — они не могут адаптироваться назад». Ветеран Павел Ширшов, который вернулся из Афганистана, думал, что отделался лёгким испугом. И вдруг, спустя 20 лет (!), сидел дома и почувствовал, как накрывает: «Просто сидел дома, и вдруг вот просто». Психическая травма может спать годами, как спящая бомба, а потом рвануть в самый неподходящий момент. И самое страшное, по словам Михаила Решетникова, что со временем «афганский синдром» не утихает, а, наоборот, усиливается. Человек постепенно черствеет, упрощается. Он перестаёт понимать сложные вещи, теряет способность к сочувствию. Решетников сравнил это с ядерным реактором: построить его дорого, а разобрать и переработать — ещё дороже.
Одиночество на гражданке и фраза, которая убивает
Но, наверное, самым страшным было даже не само расстройство, а то, как встретили этих людей дома. Тут надо понимать атмосферу конца восьмидесятых. Официальные газеты врали, телевидение молчало или показывало парады. Раненых привозили ночными рейсами и разгружали на задворках аэропортов, подальше от глаз. А когда правда всё-таки начала просачиваться, общество отреагировало не сочувствием, а злостью. Светлана Алексиевич в своей «Цинковых мальчиках» приводит слова матерей и жён, которые слышали в свой адрес ужасные вещи. Ветеранам задавали вопросы, от которых хотелось лезть на стену: «Вы там что, загорали? Ловили рыбу? Зарабатывали бешеные деньги?» Многие парни в погонах слышали в лицо ледяную фразу: «Я тебя туда не посылал».
Как вы думаете, что чувствует двадцатилетний пацан, который полгода назад под пулями вытаскивал раненого командира, а сейчас слышит это от собственной соседки или дальнего родственника? Он чувствует себя предателем. Ненужным. Чужим на празднике жизни. И результат этого непонимания оказался катастрофическим. Согласно опросам тех лет, 70% ветеранов были готовы в любой момент уехать обратно на войну — в любую точку, хоть в Карабах, хоть в Приднестровье. Потому что там, на войне, они понимали друг друга. Там не нужно было объяснять, почему ты вздрагиваешь от хлопка. А здесь, на гражданке, они были чужаками.
Многие искали забвения в бутылке. Другие подсаживались на наркотики. Третьи начинали собирать оружие и уходили в криминал. В Бурятии, например, в начале девяностых произошёл жуткий случай. Вернувшийся из Афганистана ветеран в ходе ссоры застрелил таксиста, потом забаррикадировался в доме и угрожал перестрелять всех, кто подойдёт. С ним пытались договориться милиционеры, но он никого не слушал. И только когда приехал его друг из ОМОНа, который тоже прошёл Афганистан, они смогли поговорить на одном языке. Кровопролития удалось избежать чудом. Подполковник медицинской службы в отставке Баир Будаев позже объяснил это просто: «В начале 90-х психологические службы в современном виде только создавались, и система здравоохранения оказалась не готова к реабилитации этих ребят». Не было ни центров, ни психологов, ни даже простого понимания, что с ними происходит.
И вот что получается. Человек, который должен был стать героем, превращался в изгоя. Его переживания никто не хотел слушать. Его боль была не нужна обществу, которое устало от войны и хотело жить мирно. А без возможности «проговорить» травму она превращалась в яд. Прошло почти сорок лет с тех пор, как последние колонны ушли из Афганистана. Многие ветераны так и не оправились. Они живут среди нас — тихие, замкнутые, иногда странные. И напоминают нам о том, что война не заканчивается в тот момент, когда смолкают пушки. Она продолжается в спальне, где человек не может уснуть без света. На кухне, где он наливает себе третью рюмку. В глазах его повзрослевших детей, которые до сих пор не понимают, почему папа иногда плачет без причины. Мы обязаны помнить об этом. Хотя бы для того, чтобы в следующий раз — если он когда-нибудь настанет — не совершать тех же ошибок.
Подписывайтесь на канал, чтобы не пропустить новые статьи и ставьте нравится.
