Вера вышла замуж за Максима в восемнадцать, и тогда это казалось самым правильным решением в её жизни. Первая любовь, первый мужчина, ребёнок, общая крошечная квартира в панельной пятиэтажке и наивная вера в то, что страсть не умирает, а только крепнет с годами.
К двадцати трём годам она уже точно знала: страсть умирает, и умирает она быстро, оставляя после себя запах грязных носков, немытую посуду в раковине и мужа, который вместо комплиментов теперь выдавал только «че пожрать?».
Быт засосал Веру с головой, и она почти привыкла к этому чувству, когда ты не женщина, а функция — приготовить, постирать, уложить спать, близость по расписанию, и то, если муж не устал. Но в прошлом мае, когда ей на работе «счастливо перепала» путёвка в Анталию за полцены, потому что коллега внезапно заболела и надо было срочно кого-то отправить, чтобы деньги не сгорели, Вера ухватилась за этот шанс как утопающий за соломинку. Максим, естественно, не мог. У него работа, да и с ребёнка оставить не с кем. «Лети, отдохни», — сказал он, даже не глядя на неё, уткнувшись в телефон. «Деньги на карту кинул, развлекайся». И она полетела.
Отель был пятизвёздочный, с аквапарком, тремя бассейнами и анимационной командой, которая работала как заведённая. С утра до ночи эти парни в шортах и с улыбками от уха до уха прыгали, танцевали, звали на танцы, на аквааэробику. Веру заметили сразу, потому что она была одна, без мужа, без детей и с тоской в глазах.
Аниматора звали Эмир, ему было двадцать пять, он был высокий, загорелый, с наглой улыбкой и с таким взглядом, от которого у любой женщины подкашиваются колени. В первый же день он подарил ей коктейль за счёт отеля, во второй сплёл браслет на запястье, на третий они уже танцевали вечером у бассейна под открытым небом, и он шепнул ей на ухо на ломаном русском: «Такая красивая девушка, и одна? Это преступление».
Вера смеялась, отмахивалась, говорила про мужа и ребёнка. Но вдруг она снова почувствовала себя желанной, нужной. Не мамой и женой, а женщиной, перед которой открыты все двери. На четвёртый день они пили вино в её номере. Эмир принёс бутылку и клубнику, и всё как-то само собой закрутилось... Она даже не сопротивлялась, потому что когда Эмир поцеловал её в шею, у неё просто отключился весь мозг. Остались только его руки, его губы, его тело, которое пахло морем и солнцезащитным кремом.
И да, все случилось. Вера сходила с ума от каждого его прикосновения, потому что Максим давно уже не ласкал её так, не шептал нежные слова, не смотрел так, будто она единственное сокровище на земле.
А впереди было ещё больше недели. Каждый вечер они встречались, каждый вечер вино, танцы, постель. Вера врала самой себе, что это просто отпускной роман, что дома её ждёт муж, надёжный тыл и отец ребёнка, и что ничего страшного не происходит. Но где-то глубоко внутри уже зародился червячок, который шептал: «Ты мужу изменила. Ты падшая женщина».
Она вернулась домой загорелая, счастливая. И с чувством вины, которое пыталась заглушить подарками. Максиму купила джинсы, сыну игрушку, свекрови магнитик на холодильник.
Максим встретил её в аэропорту, чмокнул в щёку, сказал: «Ну как ты? Отдохнула?». И сразу начал жаловаться, что сын капризничал, что у него на работе аврал, что холодильник сломался, и вообще хорошо бы, чтобы она скорее входила в режим. Вера улыбалась, кивала.
Дома варила супы, стирала, гладила, но в голове всё время крутились картинки: Эмир, танцы, море, его усмешка, когда он снимал с неё купальник. Она попыталась поговорить с подругой Ленкой. Они встретились в кафе, заказали по чашке кофе, и Вера, запинаясь, выложила всё: как познакомилась, как провела две недели в грехе и раскаянии.
Ленка выслушала, покрутила бокал в руках, потом засмеялась и выдала: «Вер, ты чего? Ну подумаешь, было с аниматором. Ты молодая, тебе двадцать три, а ты уже, как старая бабка. Брак скучная штука, через пару лет всем хочется новых эмоций. Твой Максим надёжный муж, отец хороший. А то, что ты разок сходила налево, это даже полезно. Главное, чтобы он не узнал. Если будешь иногда так делать, то ничего страшного. У тебя есть тыл, а эмоции ты получишь на стороне».
Вера тогда чуть не подавилась кофе, потому что внутри у неё всё кричало, что это неправильно, что совесть её жжёт как огнём, что она не может врать, улыбаться, делать вид, что ничего не случилось, когда каждую ночь она просыпалась в холодном поту, думая, что Максим всё знает. Но Лена так легко, так уверенно сказала «ничего страшного», что Вера почти поверила.
Но правда, как это часто бывает, выползла из самой неожиданной щели. Через две недели после возвращения Максим случайно взял её телефон. У него разрядился свой, а ему нужно было срочно позвонить клиенту. Вера оставила телефон на кухне, пошла купать ребёнка, и, когда вернулась, увидела, как Максим сидит за столом, в руках её смартфон, а на экране фотографии с Эмиром. Совсем не невинные фото. Вера делала их в кровати номера, чтобы сохранить на память, чтобы не забыть красивое лицо аниматора.
Максим сидел белый как мел.
— Это что? — спросил он тихо, почти шёпотом, и тряхнул телефоном. — Ты мне объяснишь, Вера, что это за хрень? Ты чего, на курорте роман закрутила?
Вера открыла рот, закрыла, почувствовала, как сердце ухнуло в пятки. «Всё, приехали», подумала она.
Попыталась что-то сказать, что-то соврать, но Максим уже листал переписку и наткнулся на её сообщение подруге Лене: « Лен, я такая дура, но это было офигенно, я чувствовала себя живой. Знаю, что очень плохо изменять мужу, но ничего не могла с собойй поделать».
Максим прочитал это вслух, медленно, с расстановкой, а потом швырнул телефон об стену так, что он разлетелся на куски.
— Ты, су.ка, — сказал он, и голос его сорвался на хрип. — Ты мне, значит, изменила? Две недели трах..лась, пока я с ребёнком сидел, пока я работал. А я тебе деньги на эту грёбаную Турцию давал! А ну иди сюда, расскажи мне всё по порядку. Не молчи, су.ка, рассказывай!
Вера заплакала и начала лепетать, что это вышло случайно, что она скучала по вниманию, что он, Максим, перестал её замечать, не делал комплиментов, не целовал, а Эмир был просто… просто… Она не могла подобрать слов, потому что любое оправдание звучало как плевок в лицо.
— Я тебя люблю, Макс, правда люблю, это была ошибка, я больше никогда…
— Заткнись, — оборвал он её, и его губы скривились в такой брезгливой усмешке, что Вера вздрогнула. — Ты меня любишь? Ты мне рога наставила! Слушай сюда, Вера. Я сейчас скажу тебе, что мы будем делать. Мы не разводимся, нет. Я сына бросать не хочу. Но и прощать тебя, как дурак, не собираюсь. Ты хочешь остаться со мной?
Вера кивнула, вытирая слёзы.
— Тогда условие, — сказал Максим, и в его глазах загорелся недобрый огонь. — Ты провела две недели с тем хмырем. Я теперь поеду и сделаю то же самое. Найду себе бабу, сниму номер и буду с ней столько, сколько захочу. А ты будешь сидеть дома и ждать. Согласна? Если нет, то развод. Выбирай.
Вера замерла, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Она хотела закричать, что это безумие, что так нельзя, что он не имеет права. Но где-то в глубине души она понимала, что муж прав. Она изменила первой, она разрушила их брак. И теперь он требует расплаты. И она, сглотнув ком в горле, прошептала: «Согласна».
Макси кивнул и сказал: «Через час я уезжаю. На две недели. И не вздумай мне звонить, не вздумай узнавать, где я и с кем. А если кто-то из твоих подруг мне начнёт названивать, я выкину твои вещи на помойку. Всё поняла?»
Вера только кивнула, не в силах выдавить ни звука. Через час Максим загрузил в машину сумку и даже не взглянул на сына, который играл в комнате. Просто хлопнул дверью, и всё. Вера осталась, чувствуя себя последней тварью на земле.
Две недели она не спала, не ела. Она готовила, играла с сыном, но внутри у неё всё горело от унижения, злости и бессилия. Она представляла, как Максим сейчас где-то с девицей, как покупает ей коктейли, как ведёт её в номер, как целует, как делает то, что когда-то делал с ней. И её выворачивало наизнанку от одной мысли об этом.
Но она сама выбрала это. Сама согласилась.
Ленка, когда узнала, ахнула: «Ты что, дура? Зачем ты на это пошла? Он тебя унижает!» А Вера только горько усмехнулась: «А я его разве не унизила? Я первая начала, Лен. Теперь квиты». Но она понимала, что это месть, а месть никогда не делает людей счастливыми.
На пятнадцатый день Максим вернулся. Он зашёл в квартиру с таким видом, как будто только что вышел из спа-салона. Довольный, расслабленный, с лёгкой ухмылкой на губах и с запахом чужих духов на воротнике. Вера встретила его в прихожей. Муж выглядел, как кот объевшийся сметаны. Он даже не скрывал своего удовольствия, прошёл на кухню, открыл холодильник, достал пиво, отхлебнул и сказал: «Ну что, Веруня, как ты тут без меня? Скучала?» В голосе его звучала издевательская ласка. Вера чуть не задохнулась от злости.
— Ты… ты чего такой довольный? — сглотнула она.
— А чего мне быть недовольным? — пожал плечами Максим, усаживаясь на табуретку и закидывая ногу на ногу. — Я отдохнул хорошо. Две недели в отеле, девочки красивые, обслуживание отличное. Ты, кстати, могла бы у своих подруг поучиться, как мужчину развлекать. А то, Вера, с тобой скучно. Лежишь, как бревно. А там… Там я понял, что такое настоящий се.кс.
Вера побледнела. Ей хотелось вцепиться мужу в лицо, выцарапать его довольные глаза, но она сдержалась. Понимала, что Максим делает это нарочно. Он хочет, чтобы она страдала. Он хочет, чтобы она чувствовала то же, что чувствовал он, когда увидел фотографии.
— Хватит, Макс, — тихо сказала она. — Я поняла. Ты отомстил, мы квиты.
— Квиты? — переспросил он и засмеялся — таким гадким, горьким смехом. — Ни хрена мы не квиты, Вер. Ты мне душу вынула, а я тебе так, поцарапал немного. Но ничего, мы теперь будем жить по-новому. Ты моя жена, мать моего ребёнка, но не смей мне больше ничего запрещать. Я буду уходить, когда захочу, возвращаться, когда захочу. И ты будешь молчать, поняла? Ты сама выбрала эту жизнь.
Вера тогда промолчала, стиснув зубы. Она знала, что выход только один — развод. Но разводиться она не хотела, потому что боялась остаться одна, боялась, что ребёнок будет расти без отца. И ещё она, как ни странно, любила этого человека. Ту версию Максима, которая была до измены, до Турции, до Эмира. И поэтому она проглотила эту обиду, проглотила унижение и решила жить дальше, делая вид, что ничего не случилось.
Но жизнь не стала прежней. Максим теперь часто задерживался на работе, а когда возвращался, то смотрел на неё с таким выражением, будто она мебель. Он перестал с ней ссориться, перестал ревновать, перестал вообще как-либо реагировать на неё.
Вера пробовала с ним говорить, пробовала вернуть те чувства, но он отмахивался: «Всё нормально, Вер, не придумывай». А она видела, что не нормально. Что они превратились в двух соседей по квартире, которых связывает только общий ребёнок и общая квитанция за коммуналку. И она злилась, злилась на себя, на Максима. Злилась так, что иногда по ночам лежала без сна и в который раз прокручивала в голове: развестись или терпеть? Развестись — страшно. Терпеть — мерзко.
Прошёл год. Максим изменился. Он стал спокойнее, как будто выгорел изнутри, но периодически выдавал такие пассажи, что Вера снова взрывалась. Например, однажды он пришёл домой в три часа ночи, пьяный, с губной помадой на рубашке, и когда Вера спросила, где он был, он ответил: «А тебе какая разница? Ты же не спрашивала, когда тра.хал.ась со своим аниматором». И это было как пощёчина, как напоминание о том, что он никогда не забудет. Будет тыкать её носом в это до конца дней. Вера кричала, била посуду, рыдала, а он стоял и смотрел на неё с брезгливой жалостью. А потом они мирились, потому что деваться было некуда. И так по кругу.
И вот однажды вечером, когда они уже уложили сына спать и собирались лечь сами, Максим вдруг сказал таким будничным тоном, будто предлагал сходить в магазин за хлебом:
— Слушай, Вер, а давай ты в июне в Турцию сгоняешь? Или в Египет, куда хочешь. Одна. На две недели.
Вера поперхнулась чаем и уставилась на него, думая, что ослышалась.
— Ты чего? — переспросила она. — Ты издеваешься?
— Нет, я серьёзно, — сказал Максим, и в его голосе не было ни капли иронии, только пугающая деловитость. — Ты же молодая, тебе нужны эмоции, впечатления. Поезжай, отдохни. Развейся. А я пока с сыном побуду.
Вера почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она знала этого человека слишком хорошо, чтобы поверить в его внезапную щедрость и доброту.
— Макс, что ты задумал? — спросила она прямо, глядя ему в глаза. — Ты меня проверяешь, что ли?
Максим усмехнулся.
— Нет, Вер, не проверяю. Я тебе прямо скажу. Ты поедешь отдохнёшь. А потом поеду я. Тоже на две недели. И ты даже не пикнешь. Потому что мы теперь так живём. Ты сама так захотела, когда на курорте ноги раздвинула. Помнишь? Вот и живи теперь свободно. Но и мне не мешай.
Вера закричала. Закричала так, что, наверное, соседи услышали:
— Ты больной, Макс! Ты что, предлагаешь нам жить как… как два развратника? Чтобы я ездила к левыми мужикам, а ты к левыми бабами? Это не семья!
— А что ты хотела? — Максим тоже повысил голос, и в его глазах снова загорелся тот недобрый огонь, который Вера так ненавидела. — Ты хотела, чтобы я забыл? Чтобы я снова тебя любил как раньше? Не будет этого, Вера. Никогда не будет. Ты убила ту любовь, когда с этим аниматором в постель прыгнула. Я тебя не простил, я просто… я просто решил, что раз уж так, то надо извлекать выгоду. Ты хочешь эмоций — получай. Я хочу эмоций — получаю. А дома у нас порядок, ребёнок сыт, квартира чистая. Чем не вариант?
Вера стояла, тяжело дыша. Она хотела сказать ему, что это мерзко, что так не живут люди, что она не согласна. Но внутри неё зазвучал голос, который она пыталась заглушить уже год: «А ты заслужила другую жизнь? Ты изменила первой. Ты дала ему это право. Ты сама, своими руками, построила этот ад». И она не могла спорить, потому что это была правда. Горькая правда, от которой хотелось выть в голос.
— Значит, так? — тихо спросила она, глядя в пол. — Ты предлагаешь мне поехать и… и переспать там с кем-то?
— Я не предлагаю тебе переспать, — поправил Максим, и его голос стал мягче, почти ласковым, отчего Веру затошнило ещё больше. — Я предлагаю тебе поехать и делать то, что ты хочешь. Но потом поеду я. И я буду делать то, что хочу. И ты не имеешь права мне ничего говорить.
Она молчала долго, целую минуту, которая растянулась в вечность. Потом подняла глаза и сказала:
— А если я не поеду? Если я скажу: нет? Макс, давай прекратим этот цирк, давай попробуем начать сначала, сходим к психологу?
Максим засмеялся с надрывом.
— К психологу? Вер, ты серьёзно? Какой психолог? Мы теперь не пара, мы два человека, которые делят одну квартиру и одного ребёнка.
Вера сжала виски ладонями, потому что голова раскалывалась от этой безнадёги.
— Ты чудовище, Макс, — прошептала она. — Ты просто чудовище.
— Я твоё зеркало, Вер, — ответил он. — Ты посмотрелась в меня и увидела себя. Не нравится? А ты не изменяй. Всё просто. Билеты я завтра посмотрю. Сначала ты, потом я.
Он вышел из спальни, оставив Веру одну в полумраке. А она стояла у кровати и понимала, что выхода нет. Или развод — и тогда она останется одна с ребёнком. Или эта игра — поездки, отели, случайные связи.
Она выбрала игру. Потому что боялась развода больше, чем собственного падения.
Через неделю Максим положил на стол путёвку в Анталию, пятизвёздочный отель, всё включено, две недели. Он даже не спросил, хочет ли она. Просто сказал: «Вылет в понедельник. Позвони, когда прилетишь. И не забудь контрацептивы, не хватало мне ещё второго ребёнка от кого попало».
Вера взяла путёвку дрожащими руками, и в этот момент она поняла, что брак, который она пыталась спасти, умер ещё в тот момент, когда она впервые переступила порог турецкого номера.
Она улетела в понедельник утром, оставив сына с Максимом. В самолёте сидела у иллюминатора и думала: «Господи, за что? За что я так с собой поступила?»
Турция встретила её жарой, запахом хлорки из бассейна и аниматорами в жёлтых шортах, которые сразу же начали улыбаться ей и махать руками. Вера взяла ключ от номера и подумала: «Ну здравствуй, свобода. Ты стоила мне семьи». И она улыбнулась кривой, мёртвой улыбкой, с которой люди выходят из казино, когда проиграли всё, кроме последней рубашки.