Когда у человека забирают почти всё, что у него есть, тогда и видно — человек он или только разговор один.
Про Прокопия Нестерова в тундре говорили по-разному. Одни — что упрямый, как старый бык. Другие — что молчаливый, и оттого будто бы гордый. А он не гордый был. Просто знал цену слову. В тундре лишнего не говорят: сказал — делай, не можешь — молчи.
Стадо у него было хорошее. Не самое большое, но крепкое, ладное. Белолобые важенки, сильные быки, молодняк — всё как надо. Он это стадо не по книжке собирал и не по бумаге получал. Каждого оленя знал почти в лицо. Где чей норов, где кто хромит после долгого перехода, где какая важенка в пургу первой голову поднимает и чует беду.
Это была не просто работа. Это была жизнь.
Жена его, Аксинья, иногда ворчала:
— Ты с ними больше разговариваешь, чем со мной.
Он усмехался в усы:
— Они спорить не любят.
Аксинья на такие слова отворачивалась, чтобы он не видел улыбки.
Жили они не богато, но крепко. Сын в город уехал, выучился на механика, да так и остался там. Приезжал редко, всё больше обещал:
— Отец, бросай ты это. Век другой настал. Купим тебе домик поближе к району.
Прокопий только качал головой.
— Домик, — говорил. — Меня без тундры в тот домик на третий день вынесут.
И ведь не шутил.
Той зимой всё пошло наперекосяк с самого начала. Снег лёг рано, потом ударила оттепель, потом сразу прихватило таким морозом, что земля под снегом стала, как железо. Наст. Для оленя это беда. Копытит он снег, а под ним лёд. До ягеля не добраться. Ходит, бьёт, силы теряет, а еды нет.
Прокопий понял это раньше других.
— Плохо будет, — сказал он соседу Фёдору, когда встретились на перекочёвке.
— Перезимуем, — махнул рукой тот. — Не первую зиму живём.
— Эту запомнишь, — тихо сказал Прокопий.
И запомнили.
Сначала пропали несколько голов. Потом десяток. Потом стадо начало тянуться не так — вяло, будто подменили его. Олени худели на глазах. Молодняк падал первым. Пурга добила то, что мороз не успел. Три дня мело так, что чум скрипел, как старый корабль. А когда ветер стих, тундра стала пустая и чужая. Прокопий пошёл искать отбившихся.
Ушёл затемно, на лыжах, с длинной палкой, с ружьём за плечом. Аксинья стояла у входа и всё смотрела ему вслед, пока он не стал точкой, потом тенью, потом совсем исчез.
День прошёл. Второй. На третий она уже не находила себе места. Под вечер показался он.
Шёл медленно.
Не потому, что устал. Усталость у мужика видна иначе. А он шёл так, будто нёс на себе что-то невидимое, тяжёлое.
Подошёл, снял рукавицы, долго отряхивал снег, хотя снега на них почти не было.
— Ну? — спросила Аксинья.
Он сел на нарты, посмотрел куда-то в сторону и сказал:
— Почти нет стада.
Она не сразу поняла.
— Как — нет?
— Так. Разметало. Часть легла. Часть волки взяли. Часть ушла в сторону сопок. Живых мало.
И всё.
Не закричал, не ударил кулаком, не стал ругать погоду, власть, жизнь. Сказал — как ножом отрезал.
Аксинья села рядом. Они долго молчали.
В такие минуты люди или сближаются совсем, или между ними трещина идёт на всю жизнь.
— Что делать будем? — спросила она наконец.
Он поднял глаза. И она удивилась: в них не было слома. Боль была. Злость была. Но слома — нет.
— Искать будем. Спасать, что осталось. Держаться будем.
— А если не выйдет?
— Тогда заново начнём.
Сказал просто. Как будто речь шла не о годах труда, не о семейной судьбе, а о сломанной упряжи.
Но Аксинья знала: это он не от лёгкости. Это от силы.
На другой день приехал Фёдор. Лицо серое, губы обветренные.
— У меня тоже полегло, — сказал он с порога. — Но не так. Твои видал. Там, к Каменному логу, кучно держатся. Голов сорок, может, пятьдесят.
Прокопий сразу поднялся.
— Далеко?
— День ходу. Если погода не переменится.
Аксинья стала собирать в дорогу молча. Хлеб, чай, патроны, сушёную рыбу. Она уже понимала: удержать его нельзя. Да и не надо. Есть у мужика минуты, когда он не только за добро своё бьётся — за самого себя. Если в такую минуту его остановить, он потом жить будет, а внутри — пусто.
Пошли вдвоём — Прокопий и Фёдор.
Тундра стояла белая, глухая. Снег под лыжами скрипел резко, будто ломали сухие кости. К полудню натянуло низкое небо. Фёдор оглянулся:
— Не нравится мне это.
— Мне тоже, — сказал Прокопий.
Но назад не повернули.
К вечеру вышли к Каменному логу. И правда — стадо было там. Не всё, конечно. Жалкие остатки. Но живые. Сбились тесно, копытили снег, рвали мох там, где наст был потоньше.
Прокопий остановился.
Фёдор хотел что-то сказать, да не сказал. Потому что увидел: у Прокопия лицо стало такое, будто он встретил родных, которых уже считал мёртвыми.
Он пошёл к оленям медленно, негромко посвистывая. Старый бык поднял голову, насторожился, потом вдруг шагнул навстречу.
— Узнал, — хрипло сказал Прокопий.
И тут налетел ветер.
Сначала лёгкий, пробный. Потом резкий. Потом ударил в лицо снегом так, что свет исчез. Началась белая мгла.
— Надо выводить! — крикнул Фёдор.
— Сейчас поведём — разобьём! — ответил Прокопий. — Переждать надо у лога!
Но переждать не вышло.
Сквозь пургу донёсся тот особенный звук, от которого у всякого тундрового человека холодеет спина раньше, чем разум поймёт. Не вой даже — рваный, хищный крик.
Волки.
Их было немного, может, пять, может, шесть. В такую пору им и немного хватит. Стадо ослабло. Молодых быков, важенок, телят — бери не хочу.
— Справа! — крикнул Фёдор.
Прокопий выстрелил почти навскидку. Один волк кувыркнулся в снег. Остальные шарахнулись, но не ушли. Кружили. Ждали. Они знали: пурга на их стороне.
Олени заметались.
Вот тут всё и решалось. Не только стадо — жизнь решалась. Потому что если сейчас остатки разбегутся по пурге, собирать уже будет нечего. Ни завтра, ни через неделю.
Фёдор снова выстрелил.
— Не удержим! — закричал он.
И тогда Прокопий сделал то, чего Фёдор от него не ожидал.
Он кинул ружьё за спину, выхватил длинный хорей и пошёл прямо перед стадом, в самую мглу, наперерез мечущимся оленям. Пошёл один, крича им что-то старое, ещё от деда, не то песню, не то зов, которым вели стадо через реки и метели.
— Хэй! Хэй-о! Хэй!
Голос у него был не громкий, но такой упорный, такой живой, что даже ветер будто не сразу мог его задуть.
Старый бык, тот самый, белолобый, вдруг развернулся за ним.
А за быком качнулось и всё остальное.
— В лог! В лог держи! — кричал Прокопий.
Фёдор потом рассказывал: никогда, мол, такого не видел. Стоит белая смерть кругом, волки режут круги, а он идёт и ведёт за собой стадо, будто не человек уже, а сама тундра его слушает.
Ночь они пережили в каменной ложбине. Жгли сырой мох, стреляли в воздух, не спали ни минуты. Утром пурга ослабла.
Стадо осталось.
Не всё. Трёх голов не досчитались. Но осталось главное — стержень, от которого можно было начинать снова.
Домой возвращались медленно.
Аксинья увидела их издали. Сначала людей, потом оленей. И заплакала — тихо, ладонями лицо закрыла. Не от жалости. Оттого что поняла: выстояли.
Прокопий подошёл, сел у входа, снял шапку. Волосы были мокрые, лицо чёрное от усталости.
— Ну вот, — сказал он. — Есть с чего жить.
Аксинья посмотрела на него внимательно и вдруг сказала:
— Ты старый стал.
Он усмехнулся:
— Раньше не замечала?
— Нет. Раньше ты просто упрямый был. А теперь старый.
— Это ничего, — ответил он. — Лишь бы руки помнили.
Весной приехал сын.
Увидел поредевшее стадо, молчал долго. Потом сказал:
— Отец, я в городе друзьям рассказал. Они говорят — это конец. После такого не поднимаются.
Прокопий как раз чинил упряжь. Не поднимая головы, спросил:
— А они поднимались когда-нибудь?
Сын замолчал.
— Конец, — повторил Прокопий. — Конец бывает, когда человек сам лёг и вставать не хочет. А пока встал — не конец.
И снова занялся ремнём.
Сын постоял, потом сел рядом.
— Научи, — сказал вдруг.
Прокопий поднял глаза:
— Чему?
— Всему. Пока ты… пока можешь.
Прокопий долго смотрел на него, будто проверял: не с ветру ли слова. Потом подвинул к нему ремень.
— Ну, давай. Руки-то у тебя городские. Будем исправлять.
И в этом было больше радости, чем если бы ему кто новую технику подарил или большие деньги предложил.
Потому что стадо можно потерять. Дом можно потерять. Силу можно потерять с годами. Но если не потерял в себе главное — не согнулся, не озлобился, не стал жалеть себя больше меры, — значит, ещё живёшь не зря.
Через два года у Прокопия снова было стадо. Не такое, как прежде, но крепкое. Люди удивлялись:
— Как сумел?
Он отвечал коротко:
— Ногами. Руками. Терпением.
А если кто-то начинал говорить красиво — про подвиг, про особую закалку, — он только морщился.
Не любил он больших слов.
Однажды вечером сидел у чума, смотрел, как стадо темнеет на закатном снегу. Аксинья вынесла ему чай.
— О чём думаешь? — спросила.
Он отпил, помолчал.
— Да вот, думаю… олень ведь тоже живёт. Пока идёт — живёт. Ляжет раньше времени — пропал.
— Это ты про оленя сейчас?
Он усмехнулся в усы.
— А про кого же ещё.
Но Аксинья знала — не только про оленя.
И, может, в этом вся правда человеческая и есть: не в том, чтобы никогда не терять, а в том, чтобы после потери встать, собрать себя по частям и снова идти. Медленно. Тяжело. Через ветер. Через страх. Через пустую белую тундру.
Идти, пока жив.