**История первая: Кофейня у метро**
Раньше в этой кофейне по утрам пахло не только кофеином, но и женской решимостью. Девушки надевали шерстяные пальто с поясом, туфли на невысоком каблуке и обязательно наносили помаду перед выходом. Сейчас же стеклянные двери распахиваются от порывов ветра, и внутрь входят серые силуэты. Первая девушка, которую я замечаю, одета в безразмерный пуховик, напоминающий спальный мешок. Под ним угадываются пижамные штаны в крупный цветок, а на ногах — уродливые пушистые сапоги, похожие на мочалки. Она заказывает американо и садится в углу, сразу втыкаясь в телефон. Её волосы собраны в небрежный пучок, из которого торчат заколки разного цвета. Раньше утренний выход в свет был маленьким событием, подготовкой к дню. Теперь это акт выживания: главное — тепло и удобно. Я вспоминаю, как лет пять назад здесь же стояла очередь из улыбчивых барышень в клетчатых платьях-футлярах. Они переглядывались, поправляли причёски, и иногда завязывался разговор о погоде или о долгом поезде. Сейчас все опустили глаза в экраны. Девушка в пуховике даже не поднимает головы, когда бармен ошибается и вместо сиропа добавляет корицу. Она просто пожимает плечами и уходит в свою цифровую нору. Я пытаюсь поймать её взгляд, но она словно стеклянная. Раньше считалось, что утро начинается с улыбки незнакомцу. Теперь утро начинается с проверки ленты. Мода ушла, потому что исчезла аудитория. Зачем красиво одеваться, если никто не смотрит по сторонам? Я замечаю вторую девушку — она в огромном худи с надписью на английском, которое явно не стирали неделю. Джинсы её порваны в таких местах, где дырки не несут конструктивной нагрузки. Она трет глаза и зевает, не прикрывая рта. Десять лет назад такой вид сочли бы неприличным. Сейчас это норма. Я допиваю свой кофе и выхожу на улицу. Морозно, но девушка в пуховике не застёгивается, потому что ей жарко от быстрого шага. Она чуть не падает на льду — её мочалки-сапоги совсем не держат подошву. Я подхватываю её под локоть. Она смотрит на меня как на инопланетянина, быстро бормочет «спасибо» и ускоряется. Знакомство не состоялось. Она убегает в своё серое утро, а я стою и думаю: когда же девушки перестали быть прекрасными по утрам? Ответ очевиден — в тот момент, когда перестали ждать чуда от нового дня.
**История вторая: Университетский двор**
Каждое утро мимо моего дома проходят студентки. Раньше это было дефиле. Сейчас это траурное шествие серой бесформенности. Первое, что бросается в глаза — полное отсутствие талии. Ни у одной. Все прячут свои фигуры в балахоны, свитера размером на три больше, широкие штаны, напоминающие паруса. Идёт девушка в чёрном мешковатом платье, поверх которого надет ещё один мешок — джинсовая куртка-оверсайз. Она похожа на шкаф на ножках. Раньше девушки подчёркивали достоинства фигуры ремнями, корсетами, приталенными жакетами. Сейчас любое подчёркивание считается моветоном. Я слышу обрывок их разговора. Одна жалуется, что её парень попросил надеть юбку. Вторая смеётся и говорит: «Скажи ему, что сейчас две тысячи двадцать какой-то год, диктатуре моды конец». Но это не свобода, это лень. Я вижу, как они заходят в здание. У них одинаковые причёски: длинные волосы, небрежно распущенные или собранные в низкий хвост без единой мысли о стиле. Никто не делает укладку. Никто не наносит макияж. Самое страшное — они этим гордятся. «Я такая, какая есть, с утра», — говорит третья, поправляя очки в толстой пластиковой оправе. Она права, но «такая, какая есть» — это заспанное лицо, мешки под глазами и бесформенный балахон. Где же таинственность? Где загадка? Раньше по утрам девушки пахли духами, свежестью и чем-то неуловимо манящим. Сейчас от них пахнет вчерашним шампунем и растворимым кофе. Я решаюсь заговорить. Подхожу к той, что в очках, и говорю: «Извините, вы не подскажете, который час?» Это старый, проверенный способ. Она смотрит на свои наручные часы (огромные, как у мужчины) и бросает: «Без пятнадцати». И всё. Даже не спрашивает, куда я спешу. Даже не улыбается. Просто уходит. Её подруга, та, что в чёрном балахоне, оборачивается и окидывает меня взглядом, в котором читается: «Ещё один приставала». Но я не приставала, я просто хочу увидеть улыбку. Раньше утренние знакомства были искусством короткого взгляда, лёгкой улыбки, вопроса о погоде. Сейчас девушки носят с собой стену — наушники, капюшоны, бесформенную одежду, которая скрывает всё, включая личность. Я иду дальше и вижу ещё одну студентку. Она читает книгу на ходу, спотыкается, но даже не краснеет. На ней спортивные штаны с лампасами и футболка с принтом рок-группы, которой уже полвека. Это не стиль, это отсутствие вкуса. Я вспоминаю свою первую любовь. Она ждала меня у этого же университета в синем пальто с пуговицами-каштанами и в сапожках-чулках. Она красила ресницы даже на лекцию в восемь утра. Теперь такой типаж исчез. Девушки превратились в тени. Они не хотят нравиться, они хотят, чтобы их оставили в покое. Но зачем тогда выходить из дома? Оставайтесь дома, носите свои балахоны перед телевизором. А на улице хочется видеть красоту. Последняя девушка, которую я встречаю у выхода из метро, одета в платье-свитер, которое доходит почти до колен, поверх него — пуховая жилетка. Ноги обуты в грубые ботинки на тракторной подошве. Она тащит за собой рюкзак на колёсиках. Я пропускаю её вперёд, она даже не кивает. Вот такая она, современная девушка утра: удобная, тёплая, безликая и абсолютно незнакомая.
**История третья: Остановка автобуса**
На остановке каждое утро собирается десяток девушек. Я изучаю их, как энтомолог изучает вымирающих бабочек. Раньше это была выставка городских костюмов: плащи, береты, шарфы, завязанные особенным узлом. Сейчас это сплошной спорт и бесформенность. Первая девушка стоит в огромном пальто, похожем на одеяло. Оно бежевое, до пят, без пуговиц, перетянуто поясом, который явно от другого пальто. Она похожа на колобка. В руках у неё бумажный стаканчик, и она греет о него нос. Вторая — в лосинах, но лосины эти настолько тонкие, что видны все недостатки. Поверх лосин — длинный свитер с оленями. Олени уже выцвели и смотрят грустно. Третья девушка — самая печальная. Она оделась в мужской костюм. Не в женский брючный, а именно в мужской: пиджак с широкими плечами, брюки со стрелками, но всё это висит как на вешалке. Она пытается быть стильной, но получается нелепо. Раньше девушки носили мужские пиджаки, но они их ушивали, подкладывали подплечники, делали это сексуально. Сейчас это просто воровство одежды из чужого шкафа. Подходит автобус. Девушки толкаются, теряя всякое очарование. Никто не пропускает друг друга. Раньше была негласная эстетика утра: дама в шляпке проходила первой. Сейчас все равны в своей серости. Я сажусь рядом с девушкой в бежевом пальто. Она вынимает телефон и начинает смотреть какие-то короткие видео с громким смехом. Я слышу, как она смеётся над тем, что кто-то упал. Её маникюр — обкусанные ногти без покрытия. Её волосы сальные. Ей всё равно. Я пытаюсь заговорить: «Какая ужасная пробка сегодня». Она отрывает взгляд от экрана, смотрит на меня с недоумением и снова утыкается в телефон. Даже звук не выключила. Просто проигнорировала. Это хуже, чем грубость. Это полное отсутствие социального рефлекса. Раньше в автобусе люди переглядывались, уступали место, обменивались парой фраз. Сейчас каждый в своей капсуле. И мода здесь — часть капсулы. Одежда не привлекает внимание, а отталкивает. Она кричит: «Не смотри на меня, я не для тебя оделась». Но ведь одежда всегда была для других. Даже самый закрытый наряд был диалогом. Чёрное платье говорило о трауре, белое — о радости, короткое — о смелости. Что говорит бежевое пальто-одеяло? «Мне холодно и всё равно». Девушка выходит на следующей остановке. Я смотрю ей вслед. Она идёт, слегка сутулясь, и пинает камешек. За ней выходит девушка в лосинах. У неё сзади на свитере огромная катышка. Она не замечает. Я выхожу следом, потому что моя работа рядом. И вижу сцену, которая добивает меня окончательно. Девушка в мужском костюме встречается с парнем. Он в точно таком же мешковатом костюме. Они выглядят как близнецы. Он берёт её за руку, и они идут, два одинаковых серых силуэта. Где разница между мужчиной и женщиной? Стерлась. Сначала стёрли одежду, потом манеры, потом желание знакомиться. Зачем знакомиться с зеркальным отражением? Я вспоминаю, как моя бабушка рассказывала, что в её молодости девушки шили себе платья сами, чтобы выделиться. Теперь девушки покупают одинаковые худи в масс-маркете, чтобы слиться. Утро перестало быть временем возможностей. Оно стало временем транзита из кровати в офис. И в этом транзите нет места ни красоте, ни романтике, ни случайным встречам. Автобус уезжает, оставляя меня на остановке с этим горьким осознанием.
**История четвертая: Парк у фонтана**
По утрам в парке занимаются спортом или гуляют с собаками. Раньше девушки надевали для таких прогулок хотя бы приличные легинсы и накидку. Сейчас я вижу такое, что глаза бы не смотрели. Идёт девушка с таксой. На ней старая растянутая футболка, которая когда-то была белой, а теперь стала грязно-серой. Футболка задралась, и виден голый живот, но не загорелый и подтянутый, а бледный и дряблый. Она не стесняется. На ногах — резиновые сапоги, хотя дождя нет неделю. Волосы собраны в такой тугой пучок, что кожа на лбу натянута. Она не улыбается. Она сердито тычет палкой в лужу, разгоняя уток. Раньше девушки в парке были как цветы: светлые платья, панамы, плетёные корзинки. Сейчас это зомби-апокалипсис удобной одежды. Вторая девушка сидит на скамейке и пьет йогурт. Она в пижаме. В настоящей пижаме — фланелевые штаны в сердечко и кофта на пуговицах. Она пришла в парк в пижаме. Это уже не небрежность, это вызов. Она жует йогурт, смотрит в телефон и громко говорит по видеосвязи: «Представляешь, он сказал, что я плохо одеваюсь. А я ему: какая разница, это же утро». Да, утро. Но утро — это тоже жизнь. Нельзя списывать несколько часов своей жизни в утиль. Третья девушка катается на роликах. Это единственная, кто ещё пытается выглядеть спортивно-элегантно. На ней короткие шорты и топ, но она перестаралась с загаром — кожа оранжевая, как апельсин. И на шее огромный шарф, хотя тепло. Стиль «дешёвая фитнес-модель». Тоже не то. Я подхожу к девушке в пижаме. Решаюсь на отчаянный шаг. Говорю: «Простите, ваш йогурт выглядит вкусно, где вы его купили?» Старый трюк. Она отрывается от телефона, смотрит на меня как на сумасшедшего, потом на йогурт, потом снова на меня. «В магазине», — бросает она и снова уходит в экран. Даже название бренда не сказала. Это не нежелание знакомиться, это какая-то атрофия навыка. Девушки разучились поддерживать светскую беседу. Они разучились кокетничать. Они разучились даже просто смотреть в глаза. Я сажусь на соседнюю скамейку. Мимо пробегает девушка в спортивном костюме, но костюм на ней велик на три размера. Она то и дело поправляет штаны, которые спадают. Это выглядит нелепо. Раньше спортивная одежда подчёркивала фигуру, вдохновляла. Сейчас она скрывает даже намёк на формы. Я замечаю, что все девушки в парке слушают что-то в наушниках. Они отгородились от мира не только одеждой, но и звуком. Их не окликнуть, не позвать. Я вспоминаю, как лет десять назад в этом же парке девушка потеряла поводок собаки, и мы искали его вместе. Это заняло пять минут, а потом мы пили кофе и разговаривали два часа. Теперь, если девушка теряет поводок, она закажет новый через приложение, даже не подняв головы. Мода на удобство убила моду на красоту. А отсутствие красоты убило желание смотреть по сторонам. Зачем поднимать глаза, если вокруг одни серые балахоны? Девушка с таксой наконец улыбается — таксе, потому что та сделала лужицу. Но человеку она не улыбнётся. Я встаю и ухожу из парка. Позади остаются пижамы, резиновые сапоги, бесформенные толстовки. Это не свобода самовыражения. Это диктатура лени. И под этой диктатурой погибают утренние знакомства — хрупкие, прекрасные, недолгие. Их больше нет. Есть только бесконечная лента новостей и стучащие по асфальту некрасивые кроссовки.
**История пятая: Метро в час пик**
Метро — это зеркало города. И это зеркало сейчас показывает нам что-то удручающее. Эскалатор спускается вниз, и на каждой ступеньке стоит девушка. Ни одна из них не выглядит так, будто собралась на свидание или даже на работу в приличный офис. Первая — в короткой дублёнке, которая явно досталась ей от бабушки. Дублёнка старая, потёртая, пуговиц не хватает, и она замотана поясом от халата. Под дублёнкой — водолазка, но водолазка эта серая и закатана до локтей. На ногах — угги. Грязные, разбитые угги. Вторая девушка — азиатка, но одета как русская бабушка на огороде: пуховый платок, ватник, резиновые сапоги. Это такой странный, непреднамеренный китч. Она красивая лицом, но одежда её уродует. Третья — в обтягивающем платье, но это платье мини, а на улице зима. И она не надевает колготки. Ноги синие, покрытые гусиной кожей. Это не смелость, это глупость. Мода — это умение одеваться по погоде красиво. А здесь либо холодно и уродливо, либо холодно и вульгарно. Золотой середины нет. Я еду в вагоне. Напротив меня садится девушка в огромных наушниках. Она похожа на инопланетянина: на ней кожаная куртка, вся в заклёпках, но куртка детского размера, не застёгивается на груди. Под ней — прозрачная сетка. Она замерзает, но терпит. Раньше девушки мёрзли красиво: муфты, длинные пальто, шарфы из ангоры. Сейчас мёрзнут нелепо. Я пытаюсь поймать её взгляд. Она смотрит в пол. Поезд дёргается, и она падает на меня плечом. «Извините», — говорит она, не поднимая глаз. Я говорю: «Ничего страшного, в метро тесно». Она кивает и отодвигается. Всё. Даже улыбки. Раньше в такой ситуации девушка могла бы сказать: «Какой ужасный день, да?» И завязался бы разговор. Сейчас — тишина. Соседняя девушка читает книгу, но книга в твёрдом переплёте, и она держит её так, что видно только обложку. Обложка розовая, с поцелуйчиками. Любовный роман. Но сама она одета в серое худи с надписью «Мне не нужен принц». Ирония судьбы: читает о любви, но одевается как монашка из дешёвого монастыря. Выхожу на своей станции. Перед турникетами девушка не может найти карту. Она роется в огромной сумке, похожей на мешок для мусора. Сумка бесформенная, из кожзама, с оторванной ручкой. Девушка злится, копается, из сумки вываливаются помада, ключи, какой-то банан. Она не краснеет. Раньше девушки следили за порядком в сумочке, потому что сумочка была аксессуаром. Сейчас это просто контейнер для хлама. Я помогаю ей поднять банан. Она даже не говорит спасибо. Просто хватает банан и убегает. Я смотрю на турникеты. Поток серых, чёрных, бежевых фигур. Ни одного яркого пятна. Ни одного каблука. Ни одной шляпки. Ни одного намёка на флирт. Метро стало туннелем без надежды. И я вспоминаю, как в моей молодости в метро можно было встретить девушку своей мечты. Она сидела бы в берете и читала стихи. Вы бы обменялись взглядами, и она бы улыбнулась, поправляя прядь волос. Теперь пряди не поправляют, потому что волосы в пучке. Взгляды не ловят, потому что все в телефонах. Улыбки исчезли, потому что нечему улыбаться. Поезд уходит. Я остаюсь на платформе, и эхо шагов современных девушек — шарканье резиновых подошв — звучит как похоронный марш по утренней романтике.
**История шестая: Булочная на углу**
Каждое утро в булочную заходят одни и те же девушки. За свежим хлебом и круассанами. Раньше поход за хлебом был поводом принарядиться: накинуть платье, завязать ленту в волосах. Сейчас девушки заходят в булочную в том, в чём спали. Первая постоянная клиентка — высокая брюнетка. Она всегда в пижамных шортах и майке, несмотря на погоду. На майке принт «I love NY», но буквы уже стёрлись. Она покупает багет и тут же начинает его есть, откусывая большие куски. Крошки летят на пол. Ей всё равно. Вторая — девушка с рыжими волосами. Она одевается в стиле «эко-активистка»: мешковатые льняные штаны, перевязанные верёвкой, и домотканый свитер, который явно связала её бабушка. Свитер колючий, она постоянно чешет шею. Но она считает это крутым. Третья — самая нелепая. Она надевает на себя всё яркое сразу: жёлтые штаны, зелёную куртку, красную шапку с помпоном. Это крик о помощи, а не стиль. Она похожа на клоуна. Я стою в очереди за кофе. Девушка передо мной оборачивается и случайно задевает меня локтем. «Ой», — говорит она. Я улыбаюсь: «Доброе утро». Она смотрит на меня с таким видом, будто я предложил ей что-то неприличное. «Доброе», — выдавливает она и быстро отворачивается. Её одежда: чёрные легинсы, белая футболка, на футболке пятно от томатного сока. Она могла бы сменить футболку, но нет. Она выходит с круассаном. Я вижу в окно, как она идёт по улице, и пятно видно издалека. Это уже не небрежность, это неуважение к себе. Я заказываю эспрессо и сажусь за столик у окна. Заходит четвёртая девушка. Она в платье. Я оживаю. Наконец-то! Но платье оказывается ночной рубашкой. Шёлковой, кружевной, но ночной рубашкой. Она пришла в булочную в ночной рубашке и в пуховике, накинутом поверх. Она заказывает три круассана и говорит продавщице: «Я такая уставшая, даже не переоделась». И смеётся. Продавщица поддакивает. Все считают это нормальным. Но это ненормально. Когда мы перестали уважать утро? Когда мы решили, что первые часы дня не заслуживают красоты? Я вспоминаю Францию. Там женщины встают, моются, красятся, надевают чистое бельё, даже если просто идут в булочную. Это культура. У нас — антикультура. Девушка в ночной рубашке садится напротив меня. Она пьёт капучино и смотрит в телефон. Я решаюсь на последнюю попытку. Говорю: «Извините, у вас очень красивая рубашка». Она поднимает глаза. «Это ночная», — говорит она холодно. «Я знаю, — отвечаю я. — Но вам идёт». Она улыбается. Целая победа! Но тут же хмурится, видимо, подумав, что я флиртую неприемлемо. Надевает наушники и отворачивается к окну. Я выпиваю кофе и выхожу. На улице моросит дождь. Девушки в булочной остаются внутри — яркие, нелепые, безвкусные. Они не хотят знакомиться. Они хотят есть круассаны в тишине. И кто я такой, чтобы их в этом винить? Но я всё равно виню. Потому что утро без красоты — это мертвое утро. А город без утренних знакомств — это пустыня, населённая тенями.
**История седьмая: Лифт в бизнес-центре**
Каждое утро лифт в нашем бизнес-центре заполняется девушками-сотрудницами. Раньше это был показ делового стиля: строгие костюмы, шпильки, идеальный маникюр. Сейчас лифт напоминает вагон общежития. Первая девушка — в джинсах с дырками на коленях. Она работает в отделе продаж. Джинсы не глажены, свитер кашемировый, но такой растянутый, что видно ключицы. Она поправляет его каждые пять секунд. Вторая — в спортивном костюме. Не в офисном варианте, а в настоящем, с лампасами, как у футболиста. На ней кроссовки, хотя в офисе дресс-код. Она спорит с охранником, что это «деловой стиль спорт-шик». Охранник пропускает, потому что устал спорить. Третья — самая страшная. Она пришла в вязаном платье, но платье это связано из такой толстой пряжи, что она похожа на диван. Платье без рукавов, и под ним видна майка. Волосы не мыты. Она несёт с собой подушку для шеи. В лифте она прислоняется к стене и закрывает глаза. Раньше девушки в бизнес-центрах выглядели как леди. Сейчас — как пациенты психиатрической лечебницы, которым разрешили выйти на работу. Я нажимаю на свой этаж. Девушка с подушкой открывает один глаз. «Вы на десятый? — спрашивает она. — Нажмите и мне». Она даже не говорит «пожалуйста». Я нажимаю. Мы едем в тишине. Я пытаюсь придумать тему для разговора. Замечаю, что у неё брелок с единорогом. «Милая игрушка», — говорю я. Она смотрит на брелок, потом на меня. «Это подарок бывшего», — бросает она и снова закрывает глаза. Диалог убит на корню. Лифт открывается на пятом. Заходит четвёртая девушка. На ней оранжевое платье-футляр, но платье мало, оно трещит по швам. И туфли на шпильке, но она не умеет в них ходить, поэтому переваливается как утка. Она пытается быть элегантной, но получается пародия. Её макияж слишком яркий для восьми утра: красная помада, синие тени. Она похожа на куклу из дешёвого магазина. Раньше был баланс: умеренный макияж, элегантная одежда. Сейчас либо ноль, либо перебор. Она смотрит на меня и улыбается. Наконец-то! Я улыбаюсь в ответ. «Хорошее платье», — говорю я. «Правда? — оживляется она. — Я его вчера купила на распродаже». Мы обмениваемся парой фраз о погоде. Я уже думаю, что знакомство состоялось. Но лифт открывается на её этаже, она выходит и даже не оборачивается. Я не успеваю спросить номер телефона. Дверь закрывается. Я еду выше. Девушка с подушкой выходит на десятом, я на двенадцатом. Мы не прощаемся. В офисе я сажусь за стол и смотрю в окно. Внизу, у входа в бизнес-центр, толпятся девушки, которые ждут кофе из фудтрака. Все в сером, чёрном, бежевом. Ни одного яркого пятна. Я вспоминаю, как десять лет назад наша секретарша носила шляпки и каждый день делала новую причёску. Мужчины в офисе специально приходили пораньше, чтобы на неё посмотреть. Сейчас секретарша — девушка в худи с капюшоном, которая жует сухарики над клавиатурой. На неё никто не смотрит. Потому что не на что. Утро перестало быть театром. Оно стало закулисной репетицией, на которую никто не приглашён. И знакомства в лифте, эти короткие, полные надежды минуты, исчезли навсегда. Потому что для знакомства нужно хотя бы на секунду поднять глаза от пола и увидеть в другом человеке не помеху, а возможность. А современные девушки видят в нас только помеху.
**История восьмая: Платформа электрички**
Пригородные поезда по утрам везут девушек из спальных районов в город. Это долгая дорога, почти час. Раньше этот час использовали для того, чтобы привести себя в порядок: накраситься, расчесаться, поправить воротничок. Сейчас девушки спят. Они спят, разинув рты, откинувшись на грязные сиденья. И одеты они для сна. Первая девушка лежит на двух сиденьях, подложив под голову сумку. На ней пижама с медвежатами. Не спортивный костюм, а именно пижама — хлопковая, с пуговицами, с медвежатами. Она пришла на электричку в пижаме. Вторая девушка читает книгу, но она в наушниках, в огромных тёмных очках и в капюшоне, который закрывает пол-лица. Угадать её настроение невозможно. Она в чёрном балахоне, похожем на монашескую рясу. Третья — пьёт кофе из термокружки. На ней длинная юбка, но юбка из плотной ткани, похожей на мешковину, и огромные ботинки на платформе. Она похожа на пастушку из восемнадцатого века, только без овец. Я сижу напротив девушки в пижаме. Она просыпается, протирает глаза и достаёт зеркальце. Я думаю: сейчас она поправит макияж. Но макияжа нет. Она смотрит на свои спутанные волосы и не делает ничего. Просто закрывает зеркальце. Я не выдерживаю: «Простите, вы едете на работу?» Она смотрит на меня мутным взглядом. «Да», — говорит она. «И вас пускают в пижаме?» — спрашиваю я. Она смеётся.
«Это не пижама, это костюм для сна в стиле ланж», — отвечает она с вызовом. Я смотрю на медвежат, которые выцвели после множества стирок, и понимаю, что мы говорим на разных языках. Для неё это модно. Для меня это конец эстетики. Она достаёт телефон и начинает листать ленту, даже не пытаясь продолжить разговор. Я сдаюсь и смотрю в окно. Электричка останавливается, заходят новые девушки. Одна из них — в прозрачном дождевике, хотя дождя нет. Под дождевиком — кружевное бельё. Она не стесняется, ходит по проходу, и все на неё смотрят. Но это не восхищение, это шок. Раньше девушки дразнили намёками, а не выставляли всё напоказ. Сейчас либо полная закрытость, либо полная открытость, без полутонов. Она садится напротив девушки с термокружкой. Они не здороваются. Никто ни с кем не здоровается. Электричка трогается, и я вспоминаю, как раньше в таких поездах люди объединялись в маленькие сообщества. Все знали друг друга в лицо, перебрасывались фразами о пробках, о погоде, о том, что кондуктор сегодня злой. Сейчас каждый сам по себе, даже если ездит одним маршрутом годами. Девушка в пижаме выходит на следующей станции. Я смотрю ей вслед. Она идёт по перрону, и её пижамные штаны волочатся по грязному асфальту. Ей всё равно. Через пять минут в вагон заходит ещё одна девушка, на этот раз в спортивном костюме, но костюм ей велик, и она то и дело натягивает штаны, которые спадают. В руках у неё огромный стакан газировки, хотя утро, и она пьёт её с громким бульканьем. Я отворачиваюсь. Мне грустно. Я вспоминаю, как в молодости познакомился в электричке с девушкой, которая читала Набокова. Она была в берете и сером пальто с воротником из искусственного меха. Мы проговорили всю дорогу, и я провожал её до самого города. Теперь Набокова заменили на тикток, береты — на капюшоны, а мечты — на бесконечную прокрутку. Девушка в газировке замечает мой взгляд. «Что вы на меня смотрите?» — спрашивает она грубо. «Ничего», — отвечаю я. «Вот и смотрите в окно», — бросает она и надевает наушники. Я смотрю в окно. Там поля, леса, серое небо. И ни одной красивой девушки, которая бы хотела, чтобы на неё смотрели. Электричка подъезжает к вокзалу. Я выхожу, смешиваюсь с толпой. Девушки вокруг — как серые мыши. Они спешат, толкаются, пьют кофе на ходу. Ни одна не улыбается. Я иду на работу и думаю: может быть, проблема не в них? Может быть, мир стал таким, что знакомства по утрам — это анахронизм, как телеграммы или письма в конвертах. Но нет. Проблема в том, что они перестали хотеть нравиться. А без этого желания нет ни моды, ни флирта, ни случайных встреч. Есть только функциональная одежда и функциональные люди. Я захожу в офис и сажусь на своё место. За соседним столом — девушка в свитере с оленями. Она не поздоровалась. Я тоже молчу. Доброе утро.
**История девятая: Очередь в столовую**
В университетской столовой по утрам всегда очередь. Раньше это было место, где девушки показывали себя: снимали пальто, оставаясь в красивых платьях, поправляли волосы, обменивались взглядами с парнями из соседних групп. Сейчас очередь напоминает колонну заключённых. Все в одинаковых серых худи, джинсах-скинни (которые уже не скинни, а просто обтягивают всё, что не надо), и в кроссовках, которые никто не чистит. Первая девушка в очереди — блондинка. Она надела облегающее платье, но под ним видны полоски от нижнего белья, потому что платье из дешёвого трикотажа. И она не надела чулки, хотя холодно. Её ноги синие, она трясётся. Но главное — она горда. Она думает, что она королева очереди. На самом деле она выглядит жалко. Вторая — в джинсах с высокой талией, которые задираются ей под мышку. Это выглядит так, будто она надела штаны своего младшего брата. Сверху — свитер, который явно свалялся в стирке и уменьшился на два размера. Третья — самая стильная из всех, но её стиль — это стиль бабушкиного сундука. На ней винтажное платье в горошек, но горошек зелёный, и платье длинное, до пят. К нему — кроссовки на толстой подошве. И огромные очки в круглой оправе. Она выглядит как чучело. Я беру поднос и встаю в очередь. Передо мной девушка с рыжими волосами. Она в джинсовой куртке, на которой нашиты нашивки с анархическими символами. Она борется за права всех, но не может побороть свою лень, чтобы причесаться. Её волосы спутаны в колтуны. Я говорю: «Извините, вы не подскажете, сегодня суп с фрикадельками или с лапшой?» Она оборачивается. «С лапшой», — говорит она и отворачивается. Я пытаюсь снова: «А вы часто здесь обедаете?» Она смотрит на меня как на идиота. «Каждый день», — бросает она и делает шаг вперёд. Её подруга, которая стоит рядом, одета в точности так же: джинсовая куртка, нашивки, нечёсаные волосы. Они как сёстры-близнецы, хотя не сёстры. Это стадное чувство. Раньше девушки старались быть уникальными. Сейчас они стараются быть как все. Я беру суп с лапшой и сажусь за столик. Рядом садятся две девушки. Одна в пижамных штанах (опять пижама!), вторая в легинсах с принтом «тигровая шкура». Легинсы эти так натянуты, что тигр на боку выглядит больным. Они обсуждают, какой сериал смотреть вечером. Они не замечают ни меня, ни парня за соседним столиком, который явно хочет познакомиться с одной из них. Он кашляет. Они не реагируют. Он роняет вилку. Они не поднимают головы. Он сдаётся и уходит. Я смотрю на них и думаю: что случилось? Когда девушки перестали замечать мужские сигналы? Может быть, они их вообще не изучали. Может быть, их мамы не научили. А мамы, кстати, приходят в столовую — преподавательницы. Они выглядят лучше своих студенток. Вот профессор филологии — в шёлковом платке, в туфлях на каблуке, с аккуратной укладкой. Ей пятьдесят, а она прекрасна. А её студентки в двадцать лет выглядят на сорок — уставшие, серые, безликие. Я подхожу к профессору и спрашиваю: «Почему, вы думаете, девушки перестали модно одеваться?» Она вздыхает. «Они устали, — говорит она. — У них теперь другие ценности. Карьера, гаджеты, бесконечная гонка. На красоту нет времени». Но я не верю. На красоту всегда есть время, если она важна. Просто она перестала быть важной. После столовой я иду в коридор. Там стоит девушка, единственная за всё утро, которая выглядит безупречно. На ней чёрное платье-футляр, туфли-лодочки, волосы уложены в высокий пучок. Она ждёт кого-то. Я подхожу. «Вы прекрасно выглядите», — говорю я. Она улыбается. «Спасибо, у меня важный экзамен». Мы начинаем разговаривать. Оказывается, она учится на дизайнера. Она рассказывает, что моду убивает комфорт и демократизация. Я слушаю и понимаю: она — последняя из могикан. Через пять минут подходит её парень, они целуются и уходят. Я остаюсь один. В коридоре снова серые тени. Моя утренняя история знакомства не случилась. Как и предыдущие десять.
**История десятая: Автозаправочная станция**
По утрам на заправку заезжают девушки за кофе и бутербродами. Это странное место для наблюдений, но очень показательное. Раньше даже на заправку девушки надевали что-то приличное: джинсы, свитер, но чистый и подобранный. Сейчас они заезжают в пижамах, спортивных штанах и даже в халатах. Первая девушка выходит из машины в халате. В махровом халате, с поясом, завязанным бантиком. На ногах — шлёпанцы. На улице плюс пять. Она мёрзнет, но не желает одеваться. Она заказывает кофе и говорит кассиру: «Я так устала, что даже не переоделась». Кассир кивает, привык. Вторая девушка — в огромном пуховике, но под пуховиком ничего, кроме кружевного бюстгальтера. Она наклоняется за упавшей монеткой, и пуховик распахивается. Все видят кружево. Ей всё равно. Третья — в костюме для йоги, но костюм грязный, в пятнах от масла. Она только что была в спортзале? Нет, она просто не стирала его месяц. Я заправляю свою машину. Рядом останавливается девушка на серебристом седане. Она выходит — и у меня перехватывает дыхание. На ней красивое шерстяное пальто песочного цвета, сапоги на устойчивом каблуке, волосы уложены в волну. Она поправляет шарф и улыбается сама себе. Я решаюсь. «Извините, у вас прекрасное пальто», — говорю я. Она поворачивается. «Спасибо, это моя гордость», — отвечает она с живым интересом. Мы начинаем говорить о моде, о том, как редко теперь встретишь девушку, которая следит за собой по утрам. Она смеётся. «Я специально встаю на полчаса раньше, — говорит она. — Утро — это лицо дня». Я спрашиваю, можно ли угостить её кофе. Она соглашается. Мы идём в магазин при заправке, берём два американо, садимся за пластиковый столик. Она рассказывает, что работает архитектором, что у неё двое детей, но она всегда находит время для себя. Я слушаю и думаю: вот она, надежда. Не все девушки сдались. Некоторые ещё помнят, что утро — это время возможностей. Мы обмениваемся номерами. Она говорит, что завтра снова будет здесь в это же время. Я уезжаю счастливый. Но по дороге на работу я вижу сотни других девушек. В автобусах, на переходах, у ларьков с шаурмой. Все они серые, неухоженные, неприступные. Одна девушка сидит на бордюре и плачет. Она в мятой футболке и рваных джинсах. Я подхожу. «Вам помочь?» — спрашиваю. Она поднимает заплаканное лицо. «У меня кошелёк украли», — всхлипывает она. Я даю ей немного денег на проезд. Она берёт, не глядя, и уходит, даже не спросив, как меня зовут. Я не обижаюсь. Просто отмечаю про себя: ещё одна девушка, которая не хочет знакомиться. У неё есть проблема, и я решил её проблему, но она не увидела во мне человека. Я вспоминаю архитектора в песочном пальто. Она увидела. Значит, не всё потеряно. Но, если честно, таких как она — одна на тысячу. Остальные девятьсот девяносто девять спрятались в свои капюшоны, закутались в пуховики-мешки и надели наушники. Они не видят мира, а мир не видит их. И в этом обоюдном невидении погибает самое прекрасное — утреннее знакомство, короткое, как глоток кофе, и важное, как первый луч солнца.
**История одиннадцатая: Подъезд многоэтажки**
Финальная история. Я живу в старом доме, и каждое утро в лифте встречаю соседок. Раньше мы здоровались, обсуждали погоду, новости. Теперь они даже не поднимают глаз. Первая соседка — девушка с третьего этажа. Она работает в банке. Раньше она носила строгие костюмы и туфли на каблуке. Теперь она выходит в драных джинсах и толстовке с надписью «Кофеин — мой наркотик». Толстовка велика ей на три размера. Она похожа на подростка, хотя ей под тридцать. Я говорю: «Доброе утро!» Она бурчит что-то нечленораздельное и утыкается в телефон. Вторая соседка — студентка с пятого. Она выходит в спортивном костюме, который не стирала, судя по запаху, недели две. Волосы собраны в пучок, из которого торчат шпильки. Она тащит за собой рюкзак, который больше её самой. В лифте она громко разговаривает по телефону с мамой: «Мам, ну что ты пристала, как я выгляжу? Нормально я выгляжу. Все так ходят». Мама, наверное, плачет на том конце провода. Третья соседка — девушка с восьмого. Она самая загадочная. Раньше она носила шляпы и длинные юбки. Теперь она носит мужские брюки и мужские рубашки. Она подстриглась коротко и выглядит как парень. Я однажды спросил, почему она так изменилась. Она ответила: «Так удобнее. И меньше внимания». Вот оно, главное слово — «меньше внимания». Современные девушки не хотят внимания. Они хотят, чтобы их оставили в покое. Они строят вокруг себя стены: одежду-мешок, наушники, кислое выражение лица. И за этими стенами им безопасно, но одиноко. Я замечаю, что у девушки с восьмого этажа на руке часы, которые когда-то принадлежали её деду. Я говорю: «Отличные часы». Она смотрит на них, потом на меня. «Да, дедушкины», — говорит она и улыбается. Улыбается! Я вижу её улыбку впервые за три года. «Он был военным», — добавляет она. Мы выходим из лифта и идём к выходу вместе. Она рассказывает, что дед учил её, что утро надо встречать с достоинством. «А вы встречаете?» — спрашиваю я. Она вздыхает. «Стараюсь. Но иногда лень побеждает». Мы доходим до автобусной остановки. Я говорю: «Может быть, как-нибудь выпьем кофе? Утром, конечно». Она смотрит на меня внимательно. «Знаете, — говорит она, — а давайте. Завтра в семь утра у моего подъезда?» Я соглашаюсь. Она уезжает на автобусе, и я смотрю ей вслед. Она в мужских брюках и короткой стрижке, но она улыбнулась. Она сказала «да». Это маленькая победа. Но за день до этого я получил сто отказов. Сто девушек в пижамах, балахонах, пуховиках-одеялах не удостоили меня даже взглядом. Они перестали модно одеваться, потому что им всё равно. Они перестали знакомиться по утрам, потому что им никто не нужен. Я возвращаюсь домой и пишу этот текст. Одиннадцать историй, каждая длиной почти в семьдесят предложений. В них нет счастливого конца, кроме одного — крошечного, хрупкого, как утренняя надежда. Но, может быть, если я напишу достаточно историй, девушки поймут: утро — это не время для пижамы. Утро — это время для жизни. Для красоты. Для случайных встреч. Для любви, в конце концов. А пока я ставлю точку и выглядываю в окно. На скамейке у дома сидит девушка в красивом синем пальто и читает книгу. Я не знаю, кто она. Но завтра утром я подойду к ней. И, возможно, она согласится на кофе. А если нет — что ж, будет двенадцатая история.