— Анализы в норме, — сказала Наташа и положила распечатку на стол между ними. — Давление хорошее, сахар в норме, щитовидка не увеличена.
Мужчина взял листок, посмотрел на него так, будто там было написано что-то обидное, и снова положил.
— Ну да, — сказал он. — Анализы.
Наташа ждала. За двадцать два года в поликлинике она научилась ждать — три секунды, пять, иногда десять. Потом человек либо встаёт и уходит, либо начинает говорить по-настоящему.
Этот начал говорить.
Его звали Виктор Евгеньевич. Сорок семь лет. Начальник смены на хлебозаводе в Химках. Пришёл с жалобой на усталость — написано было в карточке, которую Наташа успела пробежать глазами за те сорок секунд, пока он шёл от двери до стула.
— Я встаю в пять, — сказал он. — Ложусь в половине двенадцатого. Сплю нормально, без снов почти. А просыпаюсь — как будто не ложился.
— Давно так?
— Месяцев восемь. Может, год.
За стеной в коридоре было слышно, как кто-то кашлял. Длинно, с паузами, как умеют кашлять только те, кто кашляет давно и уже не надеется перестать.
Наташа посмотрела на часы — не демонстративно, просто скосила глаза. Одиннадцать сорок две. Следующий приём в одиннадцать сорок пять. Сегодня она уже сдвинулась на семнадцать минут.
— Работа как? — спросила она.
И Виктор Евгеньевич начал говорить о работе.
Говорил он не так, как говорят о работе — с датами и конкретными жалобами. Он говорил, как говорят люди, которых долго никто не слушал. Немного сбивчиво, немного по кругу, возвращаясь к одному и тому же чуть с другой стороны. Завод перешёл к новым владельцам в феврале. Нормы подняли на пятнадцать процентов. Двое из его смены уволились — одному предложили что-то в Подольске, другой просто не вышел однажды, и всё. Новых не дали. «Справляйтесь», — сказал ему мастер участка. Не со злобой даже — устало, как будто сам не верил, что это возможно, но что поделаешь.
— Понимаете, — говорил Виктор Евгеньевич, — я не ною. Я не из тех, кто ноет. Я двадцать один год на этом заводе. Ещё при прежних хозяевах работал, при советских начинал учеником. Я умею работать. Но когда каждый день приходишь и знаешь, что сделаешь всё правильно — а всё равно где-нибудь что-нибудь не так, потому что людей нет, потому что оборудование старое, потому что план всё равно не выполнен...
Он остановился. Посмотрел в окно — там был больничный двор, тополь без листьев, серый март.
— Я домой прихожу — молчу. Жена спрашивает, как день. Я говорю: нормально. Она перестала спрашивать уже месяца три назад.
В дверь постучали.
Наташа не пошевелилась.
Она сидела за своим столом — советским, с зелёным сукном, с пятном от кружки в левом углу, которое появилось ещё до неё, — и смотрела на Виктора Евгеньевича. На его руки, сложенные на коленях. На куртку, чуть потёртую на правом плече, где носят сумку. На то, как он говорил: ровно, без надрыва, не прося ничего.
Просто говорил.
В дверь постучали ещё раз.
— Одну минуту, — сказала Наташа, не поворачивая головы.
Потом — к Виктору Евгеньевичу:
— Продолжайте.
Он посмотрел на неё с лёгким удивлением. Как будто не ожидал этого слова.
— У вас же очередь, — сказал он.
— Продолжайте, — повторила она.
И он продолжил.
Говорил о сыне — двадцать два года, учится в Рязани на заочном, подрабатывает курьером. Они разговаривают по телефону раз в неделю, в воскресенье вечером. «Как ты, пап?» — «Нормально». — «Ну и хорошо». Виктор Евгеньевич не знал, как говорить с сыном иначе. Не умел, наверное. Или разучился.
— Отец мой так же, — сказал он неожиданно. — Тоже молчал. Я злился на него. Думал: ну скажи хоть что-нибудь. А теперь — то же самое.
Он не договорил. Просто замолчал на полуслове и снова посмотрел в окно.
Наташа знала этот момент. Она его хорошо знала — за двадцать два года. Это был момент, когда человек слышал себя со стороны и немного пугался. Когда он только что сказал что-то настоящее — и сам не ожидал.
За стеной снова кашляли.
В кармане халата у неё лежал телефон, и она чувствовала, как он завибрировал — скорее всего, регистратура. Или Светлана Борисовна, зав. отделением, которая уже дважды сегодня заходила с таким выражением лица, будто у неё самой что-то болит.
Наташа не достала телефон.
Она подумала о том, что в коридоре сидит следующий — наверное, пожилая женщина с гипертонией, или мужчина с болями в спине, или молодая мама с распечаткой анализов ребёнка. Все они ждут. Все они пришли со своим.
И Виктор Евгеньевич пришёл со своим.
Только его своё — не в анализах.
— Скажите, — спросила она, — когда вы последний раз нормально отдыхали? Не выходной, не «посидел на диване». По-настоящему?
Он подумал. Долго.
— В две тысячи девятнадцатом. Мы с женой ездили в Анапу. Дней десять. Там была веранда, — сказал он, — над морем. Мы сидели вечером и просто смотрели на воду. Ничего не делали. Просто смотрели.
— И как?
— Хорошо было, — сказал он просто. — Хорошо.
Он произнёс это слово не как воспоминание — а как что-то, чего давно нет, и он уже почти привык, что нет, но иногда вспоминает и не знает, что с этим делать.
В дверь постучали в третий раз — настойчивее.
— Секунду! — сказала Наташа, и в её голосе было что-то, отчего за дверью замолчали.
Она достала бланк направления. Написала: психотерапевт. Подумала — и написала ещё: невролог, синдром хронической усталости, исключить. Потом написала на отдельном листке — не бланке, просто листке из блокнота — несколько строк. Протянула Виктору Евгеньевичу.
— Это не рецепт, — сказала она. — Это просто. Прочитайте дома.
Он взял листок, сложил пополам, убрал в нагрудный карман куртки. Встал.
— Спасибо, — сказал он. Пауза. — Я не думал, что так получится. Что я столько наговорю.
— Это нормально, — сказала Наташа.
— Вы устали, наверное. Из-за меня.
Она посмотрела на него.
— Нет.
Он кивнул — не совсем уверенно, как будто не знал, верить или нет — и вышел.
Наташа несколько секунд сидела за столом. Смотрела на распечатку анализов, которую он так и оставил. Потом взяла её, скрепила с карточкой, убрала в стопку.
Встала. Открыла дверь.
В коридоре стояла женщина лет шестидесяти в синей куртке, с папкой в руках, с таким лицом, каким смотрят на человека, который занял твоё место в очереди и не извинился. Рядом с ней сидел пожилой мужчина в очках, читал газету — настоящую, бумажную, — и не смотрел ни на кого.
За ними ещё трое.
— Проходите, — сказала Наташа женщине в синей куртке.
Та вошла, поставила папку на стол с жёстким стуком.
— Я жду уже двадцать пять минут, — сказала она.
— Я знаю, — сказала Наташа. — Простите. Садитесь, пожалуйста.
Женщина села. Открыла папку — там было много бумаг, аккуратно разложенных по файликам. Начала говорить — быстро, по делу, с датами.
Наташа слушала.
В кармане халата снова завибрировал телефон.
За окном тополь стоял серый и неподвижный. На одной из веток сидела птица — Наташа не смогла бы сказать, какая именно. Просто птица. Сидела и смотрела куда-то в сторону двора.
На листке из блокнота, который лежал сейчас в нагрудном кармане куртки Виктора Евгеньевича, было написано вот что:
«Позвоните жене прямо сейчас. Не вечером. Прямо сейчас. Скажите: мне было плохо, я не говорил. Больше ничего не нужно».
Наташа не знала, позвонит ли он.
Скорее всего — нет. Дойдёт до лифта, достанет телефон, подумает и уберёт обратно. Скажет себе: вечером. Придёт домой — скажет: завтра. Завтра станет послезавтра.
Она это знала.
Но иногда — не всегда, редко, но иногда — человек останавливался у лифта. Доставал телефон. Набирал.
Этого было достаточно, чтобы написать.
— Наталья Сергеевна, — сказала женщина в синей куртке, — вы меня слышите?
— Слышу, — сказала Наташа. — Продолжайте.