19 сентября
Мыслящая Москва бредит корейским боингом. Анекдотов пока еще нет, но флаг на здании посольства (которое Данченко неизменно называет "величественным") уже подняли на обычную высоту. Значит скоро появятся, плоские, но свежие.
Позавчерашнюю историю тоже можно трактовать как скверный анекдот, после одной подробности. которую сегодня утром мне сообщила Саласпилс. Азизян будет в восторге... и только ради него я попытаюсь ее зафиксировать, хотя девять исписанных за полугодие общих тетрадей в один голос твердят об одном - ты пишешь как троечник под диктовку хорошистки.
Поздние походы в гости имеют свою прелесть - "ужин к восьми" и так далее.
Саласпилс и примкнувшее к нам в конце августа Шмыгло, наряжались так долго, что мы просто не смогли попасть к Хавронье в Трубниковский раньше этого времени.
В свои двадцать два Хава освоила роль диссидентской вдовы, и это ее старит. Еще один неплохой человек доконал себя опасными играми с государством (читай ч.з. с кем). Жаль что мы мало общались, пока он был на свободе. Судя по фонотеке у нас было много общего.
На Садовом кольце было пусто.
Саласпилс эксгибиционирует и кривляется, разыгрывая знающий себе цену, костлявый "секс-пот", Шмыгло надел серый костюм и длинные пакистанские туфли конца шестидесятых, подарок Шлецера, которому нравится подбрасывать вещи, усугубляющие клоунски-безумный вид тех, у кого и без них не все дома.
Хавронья была уже не одна - из гостинной долетела фраза "тот Гарик, что боится масонов?" Сказано тоном местечкового психиатра, нас этим не прошибешь, на малой родине мне знакомы трое, не считая мамы Юлика Фогеля.
В стесанном набок кресле сидел бородатый тип, очень похожий на приезжего, из тех, что спят в по залам ожиданий, единые в тысяче лиц - сын литератора, знакомый мне по старому снимку в итальянском таблоиде, только там он (еще безбородый) был в ушаночке, в образе жертвы неосталинизма.
Про "масонов" ему могла наплести чета параситов: круглоголовый искусствовед по кличке Пешка и киевский хиппи с польской фамилией. Сын писателя для них "путевка в жизнь", и они шестерят, да и для вдовой мадам Поросюк он подходящая партия - персонажи для колонки сплетен в хронике текущих событий.
Сам по себе вечер был хорош, но разговор не клеился. Саласпилс корчила Эллочку Людоедку, Шмыгло ревновало Пигги к бородатому учителю.
Шестерки-параситы нервничали. Наделав долгов, они опасались скандала, где придется выбирать чью-то сторону, когда ты должен всем.
От сухого вина гонит в сон и в мочу, а в нервозной компании это лишь обостряет взаимную неприязнь. Никого никому не жалко.
Что-то мне подсказывает, что, если совдеп быстро зачахнет (есть же болезни, убыстряющие старение того, кто и так не молод), вот такие быстро займут выгодные места, они, похоже, тоже это почуяли, и зарабатывают себе для дальнейших положительную характеристику у правозащитной мафии, которую избирательно щадит более чем мутный Андропов.
Масла в огонь подлила Пешка - плеснув вином на пиджак Шмыглу, она быстро выбежала из комнаты и заперла нас на ключ снаружи. Тогда-то и заявил о себе самый тревожный персонаж этой компании - смуглая и чернявая женщина-индеец, родная жена бороды и мать его детей. Уловив мой пренебрежительный отзыв о советской картине, получившей Оскара, она - потомственная антисоветчица, начала орать, что мы ничего не понимаем, что это шедевр, и нельзя без разбору хаять все "наше" родное, совсем как обычная тетка на собрании.
Но раздражало ее совсем не это, а запертая Пешкою дверь, которую она то и дело с бранью под нос пыталась открыть. В таких компаниях остальным гостям известно друг про друга что-нибудь такое, чего случайным лицам знать не положено. Ну а я то уж сто процентов не ex nostris.
Пешка наконец вернулась, просунув круглую голову меж дверей, и все засобирались домой. Ведьма-индеец тут же выскочила в коридор и понеслась в сторону кухни...
Ну, ты понял, какие это "западники"? - спросил я у Шмыгло. - и чем они увлекаются на самом деле?
Шмыгло отмалчивалось, производя в уме свои расчеты.
Недовольная всеми кроме себя, Саласпилс вышагивал впереди.
Легко одетая женщина в час ночи на осенней улице со стороны выглядит крайне вульгарно, как та чувиха в картине с Эдди Робинсоном...
Шмыгло помалкивал.
...который, ты знаешь, играет продюсера в "Мексиканце в Голливуде"...
Шмыгло не реагировал, обдумывая свое славянское житье на чужбине.
Я не обижаюсь - час ночи есть час ночи, в это время все нечистые покидают Andy's Chest и получают долю могущества, проистекающую из минимальной вещественности, которая делает их неуязвимыми для смертных.
И те, с кем ты сблизился, предстают такими, какие они есть на самом деле - абсолютно чужими тебе людьми.
Чужими не как легенда Голливуда - Эдди Робинсон, а как отсталый поселок, куда в поисках острых ощущений съезжаются и чекисты и антисоветчики, чтобы, лапая друг друга в полумраке, вместе посмотреть "Москва слезам не верит", от которой и те, и другие без ума, но ЦРУ не в курсе подобных тонкостей. А зря.
Зато я в курсе, потому что утром ненакрашенный Саласпилс сообщил мне, что баба-индеец распсиховалась по той простой причине (Игорь Чиннов), что у нее - известной сердцеедки, крайне капризный и слабый пузырь.