Ксюша спросила это между делом, не поднимая глаз от чашки. Как будто спрашивала, не закончился ли хлеб. Я стояла над раковиной с тарелкой в руках и открыла рот.
И поняла, что не знаю.
Был обычный субботний вечер. Ксюша приехала на выходные, с сумкой через плечо и с тем особым выражением лица, которое появилось у неё лет в двадцать и с тех пор не уходит: немного прищуренный взгляд, как будто она всё время что-то проверяет. Витя сидел в комнате, смотрел телевизор. Оттуда доносился неразборчивый голос диктора, ровный и привычный, как гудение холодильника.
Я жарила картошку. Ксюша сидела за столом, болтала про работу, про подругу Маринку, которая опять что-то учудила, про пробки на Садовом. Я слушала, переворачивала картошку, кивала в нужных местах. Всё было как всегда.
Потом картошку съели. Витя поел у себя в комнате, на диване, как обычно. Ксюша помогла убрать со стола, и мы остались вдвоём: она с чашкой чая, я над раковиной.
В комнате диктор что-то говорил про погоду.
Вот тогда она и спросила.
Я не сразу поняла, что молчу уже долго. Вода текла в кране, я держала тарелку, и тарелка почему-то казалась тяжелее, чем должна была. Я поставила её на край раковины. Потом взяла снова.
«В каком смысле?» сказала я наконец.
Ксюша подняла глаза. Смотрела прямо, как умеет только она, без жалости и без злости, просто прямо.
«В обычном», сказала она.
Я повернулась к раковине. Пустила воду погорячее.
«Что за вопросы», сказала я. Не грубо. Просто чтобы что-то сказать.
Она не ответила. Я слышала, как она держит чашку, как пьёт маленькими глотками. Ждёт. Ксюша умеет ждать, это она не от меня, это от Вити. Он тоже умеет молчать и ждать, пока сама не скажу.
Я тёрла тарелку. Она была уже чистой.
«Папа хороший человек», сказала я.
«Я знаю», сказала Ксюша. «Я не про это спросила».
За окном было темно. Жёлтый свет над столом делал кухню маленькой и отдельной от всего остального. Из комнаты слышно: Витя переключил канал. Нашёл что-то другое.
Я поставила тарелку на сушилку. Взяла следующую.
«Мы нормально живём», сказала я. «Не ругаемся. Он не пьёт. Работает».
Ксюша молчала.
«Многие так живут», сказала я, и услышала себя со стороны. Так говорят, когда объясняют что-то не дочери, а себе.
Последний раз я задавала себе этот вопрос лет пятнадцать назад. Тогда тоже не ответила. Просто перестала спрашивать.
Живёшь дальше. Варишь картошку. Слушаешь, как муж смотрит телевизор в соседней комнате. Радуешься, когда дочь приезжает на выходные. Это ведь тоже немало.
Я повесила полотенце на крючок. Взяла с плиты чайник, долила Ксюше кипятку. Заодно отпила из её чашки, машинально, как беру чужое не замечая. Чай был чуть сладким, она всегда кладёт больше сахара чем я.
«Знаешь», сказала я и остановилась.
Ксюша смотрела на меня. Ждала.
«Привыкаешь», сказала я наконец. «Не к человеку, а к жизни. К тому, как оно есть. И потом уже не очень понимаешь, где заканчивается привычка и начинается что-то другое. Или не начинается. Вот так».
Она молчала. Я отвернулась к окну. За стеклом была темнота и отражение кухни: жёлтый свет, стол, две чашки, моя спина.
«Это нормально?» спросила она тихо. Первый раз за весь вечер тихо.
Я пожала плечами. «Понятия не имею. Наверное».
Помолчали. Из комнаты шёл звук телевизора, теперь что-то музыкальное, Витя любит в субботу вечером включить концерт.
В голове было пусто. Или слишком полно. Не разобрать. Я хотела сказать ей что-то важное, что она запомнит. Про счастье, которое не такое, каким его рисуют в двадцать лет. Про надёжность. Про то, что одной хуже. Что-то такое. Но слова не шли.
Ксюша поставила чашку на стол. Посмотрела на неё. Потом сказала, не поднимая глаз:
«Мам, я замуж выхожу».
Я не сразу ответила. «За Андрея?»
«За Андрея».
«Давно решила?»
«Месяц назад. Хотела сначала сама побыть с этим».
Я кивнула. За окном прошла машина, фары мазнули по стене и ушли.
«Поздравляю», сказала я. И почувствовала, что это правильное слово, но не единственное.
Ксюша подняла глаза. И я увидела в них то, чего не ожидала. Не радость, не растерянность. Страх. Тихий, спрятанный.
«Я боюсь», сказала она. «Что через двадцать лет моя дочь спросит меня то же самое. И я так же не буду знать ответа».
Я смотрела на неё.
На стрижку, которую я до сих пор не приняла. На то, как она держит чашку двумя руками. На этот страх в глазах, который я знала. Смотрела в него лет двадцать семь назад, в другой кухне, в другом городе, и рядом была моя мать, которая говорила: всё будет хорошо. Я не верила ей. «Всё будет хорошо» это не ответ, это способ закрыть разговор.
Я не хотела закрывать разговор.
Но и ответа у меня не было.
Я встала. Подошла и обняла её, прямо так, она сидела, я стояла, неловко, она уткнулась лицом куда-то в мой живот как маленькая. Я держала её и молчала. За стеной Витя убавил звук.
Мы простояли так минуту. Потом она отстранилась, потёрла глаза ладонью, сказала «ладно» тем голосом, которым говорят когда что-то стало слишком большим для одного вечера.
Я вернулась к раковине. Домыла последнюю чашку.
Ксюша уехала в воскресенье вечером. Я вышла проводить её на лестничную клетку, постояла пока закрылись двери лифта, вернулась в квартиру.
Витя спросил из комнаты: «Уехала?»
«Уехала».
Я вымыла её чашку. Поставила на полку рядом с нашими двумя. Три чашки в ряд.
Потом долго стояла у окна. Внизу горели фонари, шли какие-то люди, проехал троллейбус. Витя в комнате убавил свет. Скоро уснёт.
«Не пора спать?» сказал он.
«Скоро», сказала я.
Троллейбус завернул за угол и пропал. Я думала о том, что так и не ответила на её вопрос. И о том, что она, может, и не ждала ответа. Просто чтобы я не делала вид, что знаю.
В комнате стало тихо. Витя уснул.
А я стояла.
Благодарю за внимание! Подписывайтесь на канал, чтобы не пропустить новые интерсеные публикации!