Зал Военной коллегии Верховного суда СССР. Москва, 30 июля 1946 года. За барьером — двенадцать человек. Бывшие генералы, бывшие командиры дивизий и корпусов. А теперь — подсудимые по делу об измене Родине.
Процесс был закрытым. Ни журналистов, ни публики. Только судьи, конвой и обвиняемые. Председательствовал генерал-полковник юстиции В.В. Ульрих — человек, который за годы работы в Военной коллегии провёл сотни подобных заседаний. Ещё со времён Большого террора его имя заставляло арестованных бледнеть.
Но сейчас перед ним сидели не партийные функционеры и не «враги народа» тридцатых годов. Перед ним сидели люди, которые надели немецкую форму и повернули оружие против собственной страны.
Среди двенадцати подсудимых главным был Андрей Андреевич Власов — бывший генерал-лейтенант Красной армии, командующий 2-й ударной армией на Волховском фронте. Тот самый Власов, которого ещё в начале 1942 года советские газеты называли одним из героев обороны Москвы. Его фотографию печатали в центральной прессе, его ставили в пример другим командирам.
А летом того же года он оказался в плену — и сделал выбор, который привёл его на эту скамью. Он согласился сотрудничать с гитлеровским командованием.
Он возглавил так называемый Комитет освобождения народов России. Он создал Русскую освободительную армию — формирование из советских военнопленных, воевавшее на стороне Германии.
Рядом с ним сидели люди разных судеб, но одной участи. Генерал-майор Малышкин — бывший начальник штаба. Генерал-майор Трухин — возглавлявший штаб РОА. Жиленков — отвечавший за пропаганду. Буняченко — командир 1-й дивизии. Мальцев — руководивший власовской авиацией. И ещё шестеро: Благовещенский, Закутный, Меандров, Зверев, Корбуков, Шатов.
Двенадцать человек. Все обвинялись по статьям 58-1«б», 58-8, 58-9 и 58-11 Уголовного кодекса РСФСР — измена Родине, террористическая деятельность, диверсии, участие в антисоветской организации.
Что же говорили эти люди, когда понимали, что приговор уже предрешён? Что можно сказать в свою защиту, стоя перед судом, когда за окном — победившая страна, а на тебе — клеймо предателя?
Заседание проходило за запертыми дверями, и десятилетиями о его содержании было известно крайне мало. Однако после частичного рассекречивания архивных материалов в 1990-е и 2000-е годы исследователи получили доступ к фрагментам протоколов допросов и судебных заседаний.
Власов, по данным из рассекреченных архивных материалов, держался на суде подавленно. Он признал факт сотрудничества с противником, но пытался объяснить свои действия. Говорил о разочаровании в сталинском руководстве.
О катастрофе 2-й ударной армии, брошенной в безнадёжное наступление. О том, что в плену он якобы увидел возможность создания «другой России» — без большевистской диктатуры, но и без немецкого господства.
Но суд не интересовали мотивы. Суд интересовали факты. А они были неопровержимы: переход на сторону врага, создание вооружённых формирований, воевавших против Красной армии, подписание воззваний с призывами к советским солдатам складывать оружие.
Поведение остальных обвиняемых различалось. Одни пытались смягчить свою участь. Другие держались с мрачной покорностью. Третьи цеплялись за последнюю надежду.
Малышкин в своём последнем слове ссылался на тяжелейшие условия плена и давление со стороны вражеского командования. Он пытался представить себя жертвой обстоятельств — человеком, сломленным, а не сознательным предателем.
Трухин признал свою вину, но говорил о том, что искренне верил в возможность «третьего пути» для России — ни Сталин, ни Гитлер. Иллюзия, которая к тому моменту давно рассыпалась в прах.
Жиленков, по некоторым данным, пытался преуменьшить свою роль. Утверждал, что занимался лишь пропагандистской работой и не участвовал в боевых действиях напрямую. Как будто призывы к предательству на бумаге менее преступны, чем предательство с оружием в руках.
Буняченко напомнил суду о том, что его дивизия в мае 1945 года повернула оружие против немцев и помогла восставшей Праге. Он рассчитывал, что это зачтётся как смягчающее обстоятельство. Не зачлось. Суд счёл, что пражский эпизод — попытка спасти собственную жизнь, а не акт раскаяния.
Мальцев держался замкнуто и, по имеющимся свидетельствам, почти не говорил в свою защиту. Что можно сказать человеку, который командовал вражескими лётчиками против собственной страны?
Приговор был вынесен 1 августа 1946 года. Все двенадцать были признаны виновными и приговорены к высшей мере наказания. Решение суда привели в исполнение в тот же день.
Советская пресса отреагировала скупо — короткое сообщение в газетах, без подробностей. Имена осуждённых перечислили списком. Страна узнала лишь итог: виновны, казнены. Никаких деталей. Никаких последних слов.
Долгие годы этот процесс оставался одной из засекреченных страниц советской истории. Его материалы хранились под грифом секретности. И лишь спустя десятилетия исследователи смогли прикоснуться к фрагментам этого дела.
Историки оценивают процесс над Власовым по-разному. Одни подчёркивают, что речь шла о прямом переходе на сторону врага — генералы Красной армии перешли на сторону врага в самый тяжёлый момент войны и воевали против собственного народа.
Другие обращают внимание на то, что процесс проходил по сталинским стандартам правосудия — закрытый, скоротечный, с предрешённым исходом, без какой-либо реальной возможности защиты.
Но в одном сходятся практически все исследователи: судьба этих двенадцати стала символом трагического выбора, перед которым война ставила тысячи людей. Выбора между пленом и смертью, между сотрудничеством и сопротивлением, между долгом и отчаянием.
А их последние слова? Они по большей части растворились в протоколах закрытого суда. Значительная часть материалов процесса до сих пор недоступна исследователям. И, возможно, именно это молчание архивов говорит о том времени больше, чем любые слова.