Эпизоды истории мафиозных кланов
Когда я пишу эти строки — с тех событий прошло много лет. Я стал адвокатом, волосы мои тронула седина, как у дедушки на фотографии, которого вживую я никогда не знал, и я все больше думаю, что события, произошедшие со мной, скорее всего мне приснились. Но я помню всё так, будто это случилось вчера, а может быть, сегодня утром, когда я открыл глаза и увидел, что дождь всё так же идёт над горами, и туман не рассеивается, и где-то среди них есть гора, которая меня помнит, а внизу, глубоко под корнями деревьев, лежат мои отец и мать, и я так и не смог их найти, чтобы попрощаться.
Их звали не так, как зовут героев в книжках. Их звали папа и мама. Они никому не причинили проблем, но судьба все сделала по-своему, она решила испытать именно на них черное бессмысленное зло.
Мы ехали навестить тётю в Медельин. Дорога была пыльной, и мама вытирала моё лицо влажной салфеткой, потому что я всегда пачкаюсь, даже когда просто сижу. А папа смеялся и говорил, что я похож на угольщика. Это было утром. А после полудня нас остановили трое мужчин с ружьями, и они завязали нам глаза тряпками, которыми вытирали бензин, и уложили на дно грузовика, вонявшее дохлятиной. Папа попросил разрешения поставить машину, что осталась на обочине, на сигнализацию, он надеялся, что мы вернемся, но его ударили и всем нам залепили рты скотчем.
Я не плакал. Мне было одиннадцать, я вспомнил оловянного солдатика из подаренной мне дядей Хосе книжки Андерсена. Я потом узнал, что бандиты узнали о нас от дяди Хосе.
Ну вот, там, в сказке была сцена, когда герой чуть не заплакал, прямо «оловянными слезами». Однако он сдержался, так как считал это недостойным, ведь он носил мундир. Да и Герда не плакала, когда ее взяли в плен в золотой карете. А ведь она была девочка, а я мальчик. Еще я не плакал потому, что в тот момент был уверен, что бандиты ошиблись и захватили не тех. Ведь у папы денег было совсем немного, бандитам это не подойдет. С Гердой было страшнее, чем с нами, там, в сказке злые разбойники убили кучера и слуг, а из нас никого не убили. Значит, это не банда Чуки, головорезы которой пытают ни в чем не повинных людей. Скорее, это «Клан дель Гольфо», он враждует с группировкой «Ла Меса», в которую входит Чуки. Нас точно скоро отпустят.
Грузовик натужно, ревя старым мотором полз в гору, и я думал, сейчас он заглохнет и нас отпустят. Но он не заглох. Потом нас тащили по деревянному мосту, который сильно шатался. Под яростный лай собак завели в хижину, пропахшую вином, кукурузой, старой кожей и ветошью, и сфотографировали.
В патио папу били долго. Я слышал глухие удары, похожие на то, когда в школе мальчишки бьют по старой боксёрской груше, а потом папа перестал стонать, и я подумал, что он умер. Но мама знала больше. Она молчала, сжимая мне руку, и я чувствовал, как её плечо дрожит рядом с моим.
Потом один из охранников — тот, что с родинкой на щеке, я запомнил это, когда мне на минуту сняли повязку, чтобы я попил воды, — сказал маме:
– Ночью мы вернёмся за тобой. Все трое. Ты поняла, сука?
Папа понял раньше, чем я. Когда стемнело, и один охранник ушёл курить в патио — я слышал, как чиркает зажигалка, — папа сделал то, что должен был сделать мужчина. Он убил второго. Я не видел, но я слышал тупой удар и хруст. Такой звук бывает, когда наступаешь на сухую ветку, только ветка была не веткой, а шеей человека.
Потом я услышал лай этих бешеных псов и крик: «Бегите!» И звук шагов. Пошел на крик. В комнате охраны никого не было. Но лежал армейский нож с широким лезвием. Мама окрикнула меня, чтобы я вернулся. Я и не собирался ее бросать, спрятал нож. И тогда мы услышали далекий протяжный крик. Не папин крик. Папа так не кричал. Это кричала пропасть под этой хижиной.
Мама зажала мне рот рукой, а потом отпустила.
А потом дверь перед нами захлопнулась и наступила тишина. Минули ночь, день, еще одна ночь.
– Мама, — сказал я шёпотом. – Давай ты будешь петь. Как в сказке про соловья. Его пение спасло императора, твое пение спасет нас. Я выберусь незаметно и приведу помощь.
Она посмотрела на меня так, будто я сказал, что умею летать. Но она запела. У мамы был не очень красивый голос — низкий, хрипловатый, как у женщин, которые много плачут в одиночестве. Но она пела колыбельную, которую пела мне, когда я боялся темноты.
Охранник открыл дверь и вернулся на свое место. Но голоса не раздавались, хотя их там должно было быть двое. Я выглянул. Он схватил меня за шиворот, выволок из комнаты и швырнул в чулан так, что я ударился головой о мешок с кукурузой, а потом закрыл дверь на засов. Нож, зажатый под рубашкой ремнем на штанах, теперь был со мной.
И тогда я услышал, что он делает с мамой. Бился в запертую дверь. Но все было бесполезно, только исцарапал руки в кровь и охрип от криков.
Я тихо сидел на полу в чулане. Вдруг дверь распахнулась, и вошел охранник. Он пристально посмотрел на меня: я обнимал колени одной рукой, а вторую, с ножом, спрятал за ними. Охранник подошел ближе, наклонился ко мне. И тогда я резко ударил его ножом в живот — лезвие вошло полностью, легко и быстро, как в ауйаму.
В комнате мамы не было. В патио тоже. Хижина была обнесена высоким забором с колючей проволокой. Ворота в заборе были наглухо заперты. Но туда еще надо было добраться. Патио стерегли три срывающихся с цепи пса. И где-то прятался третий охранник. Прижимаясь к стенам, я все обошел вокруг дома – заглянул в сарай – охранник просто испарился. А может уехал – грузовика в патио не было. Я поискал ключи по карманам курток и услышал их рацию. Со скрипом оттуда раздавался чей-то недовольный настойчивый голос. А я стоял и сжимал в руках нож.
Я снова искал ключи — перерыл комнату охранников. Сорвал в углу связку ачьоте. Ничего. А из рации, которая лежала в хижине, кто-то ругался и звал охранников.
Начал искать оружие. Два дробовика и ни одного патрона.
Я опять вышел в патио, кинул куски мяса собакам, они жрали мясо и рычали на меня, будто я был их недожеванным куском. Я видел плоские тонкие листы металла в заборе и сверху мотки ржавой колючей проволоки. Даже пройдя собак – не выйти.
Куда пропала мама? Не верю, что она погибла.
Что мне делать? Мне много подсказывал Андерсен, но о таких историях он, наверное, не слышал. В его сказках родители не умирают на одной проклятой горе, окруженной сосновым лесом. И я вспомнил «Огниво». Солдат встретил ведьму, залез в дупло и прошёл мимо трёх собак. У первой глаза были как чайные блюдца, у второй — как мельничные колёса, у третьей — огромные, как Круглая башня. И солдат не испугался самой большой и страшной собаки. Я спрятал нож за спину и пошел к огромному псу. Медленно, как ходят в костел, к священнику на исповедь. Собака замолчала. Наклонила голову. Я погладил её по голове. Она меня обнюхала и лизнула руку.
Ворота были высотой метра три и еще колючая проволока сверху. На ручке — тёмные пятна запекшейся крови. Кровь мамы. Она бежала отсюда. Она открывала эту калитку. Но все заперто. Может она жива?
Здесь до меня дошло, что времени оставалось один час, не больше. Скоро приедут бандиты. Скоро. Через час. Может быть, через полчаса.
Я знал, что выберусь, я видел, что по одной стороне столбы в заборе были деревянными. Я вспомнил солдата из «Огнива», он знал, зачем гореть свече, и я знал, зачем поджечь эти столбы… перетащил три канистры с бензином, облил столбы, и они вспыхнули.
Я ждал, пока дерево прогорит, слушал треск горящих хвойных стволов и прислушивался к звукам извне. А жар уже плавил мне ресницы. Я все-таки выбрался из этой западни с трупом охранника.
И остановился.
Вокруг была пропасть. С трёх сторон. А с четвертой шла дорога, окруженная горами. Если по ней пойти – нарвусь на охранников и никуда не сбегу, не спрячусь. Мама не могла пойти по той дороге. Значит, она нашла путь через пропасть. Но везде был обрыв. И внизу — сосны. Макушки сосен. Зелёные, острые, как копья.
Я посмотрел вниз. Где-то там, на дне, лежал папа. И где-то на скалах – пряталась мама. Но сколько я не кричал, она не отзывалась. А время шло. Может она спустилась в ущелье, и я там ее найду, обязательно найду.
Я увидел в одном месте свисающие веревки. К одной привязал камень отпустил и она оборвалась. Я увидел спуск по крутой тропе сыпучих камней, бросил туда камень и сразу начался обвал.
«Дюймовочка, — сказал я себе. — От жабы она улетела на майском жуке. От крота – на ласточке. А потом полетела сама».
«Ни веревка – ни тропа, – повторил я себе раза три, пока не услышал крики людей со стороны дороги. Надо прыгать на дерево, хотя я не умею летать.
Но только не медлить, – меня сразу убьют.
Значит, надо прыгать. Стойкий оловянный солдатик обязательно бы прыгнул. Отец учил меня нырять с высоты в море. И здесь была высота не больше, только не было моря.
Ветер ударил в лицо. Холодный пот прошел по телу. Я закрыл глаза и подумал: «Если умру, как папа, то тоже не плохо, – мы встретимся там, где кончаются все пропасти».
Но я не умер.
Я летел не больше двух секунд, а мне показалось минуту, – осилил футов десять и упал на сосну. Густую, колючую, живую. Сломал первую ветку, вторую, и зацепился за третью. Хвоя поцарапала лицо, ударила боль в ноге, жгла содранная кожа на ладонях, но сосна спасла меня и держала меня между небом и землёй. Спускаться было сложно. Сверху слышались крики и стрельба. Сложным оказался последний отрезок пути на землю, когда ветки закончились, и на две ноги приземлиться я явно не мог. Спрыгнул, заорал от боли на весь лес и потерял сознание. Ночью очнулся, открыл глаза, увидел круглую луну и свою опухшую ногу, дополз до кустов, выломал палку для опоры и зашагал в лес. Потом я узнал, что у меня было растяжение.
А пока вспоминал стойкого оловянного солдатика. Тот тоже упал с высоты, и его проглотила рыба, как меня проглотила эта ночь. Проглотила и спасла.
Но солдатик не сломался. Он стоял на одной ноге и смотрел на балерину, которая тоже стояла на одной ноге. Я шёл, пока не вышел на тропинку, которая вела вниз, к реке, а от реки — к дороге, а от дороги — к людям.
Я не знал тогда, что люди будут мне верить не сразу, что они скажут: «Мальчик врёт, потому что потерялся в лесу и наплакался», что меня отведут в полицию, а полиция позвонит в Боготу, а из Боготы приедет сеньор с большими усами и скажет: «Это сын той женщины, что вышла замуж за брата Хосе... ну, ты понял».
Я не знал, что похитителей не найдут. И наших следов в той хижине не найдут. Я не знал, что через двадцать лет я сам напишу эту историю, в которую никто не поверит.
Поверят только в одно, что ты вышел на голос птицы, хотя соловьев в Колумбии нет. Они не знали, когда ты остался один, даже ложная птица в том лесу лучше, чем никакой надежды.
А надежда — это когда ты прыгаешь в пропасть, а сосна тебя ловит. И когда ты читаешь Андерсена в сотый раз и каждый раз находишь новую дверь, за которой тебя ждут твои родители.
Утром я добрел до бензозаправки на дороге. С нее меня забрали. Радости не было никакой. В глазах стояли только мама и папа.
Потом я узнаю, что они остались там, на дне пропасти. Но это потом.
Прошло двадцать лет и во сне я снова лечу.
Вниз.
На сосну.
В жизнь, которую живу за маму и папу, в Боготе.
Две секунды, которые мне кажутся одной минутой.
А пока закрываю крышку ноутбука, зову Матео, который внимательно следит за мной из угла комнаты. Пес очень напоминает мне одну собаку. Поэтому дал ему кличку Матео, что с испанского означает «дар Божий». Потрепал его по холке, он уже заждался меня.
Ну подожди всего одну минутку и выйдешь со своим хромым хозяином на вечернюю прогулку.