Вадим сидел по другую сторону стола и помешивал чай. Ложка мерно билась о стенки чашки — цок, цок, цок. Этот звук бесил меня последние лет пять, но я молчала. Сейчас молчать смысла не было. На столе между нами лежал лист бумаги, плод двухнедельных трудов юриста. Через полчаса мой брак официально завершится — и кто-то из нас двоих останется без дома.
— Половина, — сказал Вадим, не поднимая глаз. — Я считаю, это честно. Половина стоимости дома — мне.
Я посмотрела на его руки. Крупные, с мозолями, под ногтем большого пальца — тёмное пятнышко, след от недавнего удара молотком. Он всегда что-то чинил. То полку в прихожей, которая всё равно висела криво, то замок в гараже.
— С чего бы это, Вадим? — спросила я тихо. — Дом мой. Ты это знаешь.
Он поднял взгляд. В глазах — та самая праведная обида, которую он включал всегда, когда речь заходила о деньгах или ответственности.
— Твой? Марин, ну ты даёшь. Мы здесь прожили двенадцать лет. Я тут каждый гвоздь лично забил. Ты вспомни, какая тут ванная была, когда мы въехали? Облупленная краска и плесень по углам. А теперь? Я там плитку клал три недели! Сам! Итальянскую, между прочим. Руки в кровь сбил, пока затирал. Дом наш общий, Марин. По духу общий. По труду.
Я невольно глянула в сторону коридора, за которым скрывалась та самая ванная. Синяя плитка, действительно красивая. Я сама её выбирала в «Леруа», сама заказывала доставку, сама оплачивала чек из своей премии. Вадим тогда только ворчал, что «за такие деньги можно было и попроще взять», но плитку уложил. Правда, два ряда пришлось переделывать, потому что он решил, что «на глаз» будет лучше, чем по уровню.
— Плитка, весомый аргумент, — кивнула я. — А то, что мой отец продал свою «Ниву» и добавил нам на этот дом, это как? А то, что я три года в две смены пахала, пока ты «искал себя» в ландшафтном дизайне, это в счёт не идёт?
Вадим махнул рукой, как-будто отгонял назойливую муху.
— Ой, началось. Опять ты свои копейки считаешь. Я мужчина, я вкладывался делом. Ремонтом. Мужской силой. Без меня этот дом бы развалился через год. Так что давай без фокусов. Продаём, деньги пополам. Я уже и вариант присмотрел — однушка в новостройке, мне хватит.
Он говорил с такой ноткой уверенности, будто решение уже принято и заверено всеми инстанциями мира. Вадим всегда обладал этим удивительным талантом — присваивать себе пространство, просто находясь в нём. Если он сидел на диване, диван становился его собственностью. Если он клал плитку в ванной, стена становилась его личным достижением, перекрывающим любые финансовые вложения.
— Говоришь однушка в новостройке, — повторила я. — А мне куда? С двумя детьми?
— Ну, ты женщина предприимчивая, — Вадим допил чай и отодвинул чашку. — Квартиру снимешь, или к матери своей поедешь. У неё же там две комнаты, поместитесь. Дети уже большие, Сашке двенадцать, Лерке десять. Поймут. Главное — справедливость.
Справедливость в мире Вадима была субстанцией односторонней. Она всегда текла в его карман.
Я встала, подошла к комоду и достала синюю папку. Ту самую, которую он почему-то никогда не открывал, хотя она лежала на виду все эти годы. Наверное, считал, что там скучные счета за электричество или страховки.
— Посмотри, — я положила перед ним документ.
Вадим нехотя взял лист. Сначала читал бегло, потом замер. Его брови поползли вверх, а рот смешно приоткрылся.
— Это что? — спросил он, ткнув пальцем в гербовую печать.
— Это дарственная, Вадим. На моё имя. Нотариус оформил её в тот же день, когда мы подписывали договор купли-продажи. Мой отец настоял. Сказал: «Маринка, деньги мои, машина моя, пусть дом будет твой». Я тогда ещё спорила с ним, говорила, что у нас семья, доверие... А папа только головой качал. Слава богу, я его тогда послушала.
Вадим перевернул страницу, словно надеялся найти там какой-то подвох или мелкий шрифт, отменяющий всё написанное. Но подвоха не было.
— Но... я же тут плитку клал! — выдал он наконец свою главную козырную карту. Его голос даже немного сорвался на фальцет. — Я крыльцо переделывал! Я забор красил каждое лето! Это же... это же вложения! Суд учтёт!
— Суд учтёт, что ты жил здесь двенадцать лет на всём готовом, — отрезала я. — Суд учтёт, что коммунальные услуги оплачивались с моей карты. И что ремонт, который ты делал, — это обычное обслуживание дома, а не строительство с нуля. Ты же не пристроил к дому второй этаж на свои деньги?
Вадим молчал. Он смотрел на дарственную так, будто она могла вспыхнуть и превратиться в пепел под его взглядом. Весь его боевой запал, вся эта «мужская гордость» и планы на новостройку рассыпались как карточный домик.
— И что теперь? — буркнул он. — На улицу меня выставишь? С чемоданом? После двенадцати лет?
Я села обратно. Злости не было. Было только странное чувство облегчения, что скоро всё это закончится.
— Зачем на улицу? Собирайся спокойно. Я дам тебе неделю. Забирай свои инструменты, перфоратор свой любимый, который я тебе на прошлый день рождения купила. Забирай машину, я на неё не претендую, хотя кредит мы ещё полгода назад вместе закрывали. Но дом останется мне и детям.
— Ты злая, Марин, — сказал он, вставая. — Всегда такой была. Скупердяйка. Всё за бумажки держишься, а человеческого в тебе — ноль.
— Человеческое, Вадим, — это когда муж не предлагает жене с двумя детьми съехать к тёще, чтобы купить себе однушку на деньги от её дома. А бумажки... Бумажки просто помогают вспомнить, кто есть кто, когда память начинает подводить.
Он ушёл в спальню, и через минуту я услышала, как он с грохотом вытаскивает из шкафа свой старый чемодан. Тот самый, с которым он пришёл ко мне двенадцать лет назад. Тогда в нём были только пара джинсов, три футболки и огромные амбиции. За двенадцать лет амбиций стало ещё больше, а вот чемодан остался прежним.
Вечером, когда дети уснули, я зашла в ванную. Включила свет. Синяя плитка блестела под лучами ламп. Вадим действительно положил её неплохо, если не присматриваться к углам. Но сейчас, глядя на неё, я не чувствовала благодарности. Я видела только плитку. Просто строительный материал, приклеенный к стене.
Через три дня он уехал. Взял инструменты, телевизор из гостиной (сказал, что он его настраивал, теперь — его) и даже начатую пачку саморезов из гаража. Я не спорила. Пусть забирает.
Сашка и Лерка сначала притихли, ждали, что будет дальше. Но дальше ничего страшного не произошло. Утром мы завтракали на кухне, и никто не ворчал, что каша слишком густая или чай недостаточно горячий. Никто не хлопал дверью холодильника и не требовал «справедливого раздела» атмосферы в доме.
Прошёл месяц. Вадим прислал сообщение: «Ключ от сарая у меня остался. Приеду — заберу грабли, они мне на даче у друга нужны».
Я ответила коротко: «Грабли на помойке. Ключ оставь в почтовом ящике. В дом не входи — я сменила замки».
Ответа не последовало. Наверное, обиделся.
Вчера я пригласила мастера — нужно было подправить порожек в прихожей, который Вадим так и не успел закончить. Заодно попросила его глянуть ванную. Мастер зашёл, постукал костяшками по стенам, приложил уровень к углам. Долго молчал, рассматривая стыки.
— Слушайте, а плиточник у вас мастер был, — он обернулся и даже как-то уважительно хмыкнул. — Рука набита, швы в ниточку, ни одной пустоты. Редко такое встретишь, чтоб «для себя» и так качественно. Ну что, переделывать будем под ваш новый проект или пусть пока висит?
Я посмотрела на стену. Синяя плитка блестела под лампами, холодная и безупречно ровная. Главный «вклад» Вадима. Его неоспоримый аргумент, его гордость. Оказалось, он действительно умел делать хорошо, когда хотел. Только вот на отношения этого умения и терпения не хватило.
— Пусть висит, — сказала я. — Раз сделано на совесть, пусть служит. Теперь она мне больше не мешает.
Я вышла на крыльцо. Смеркалось. Воздух был свежим и пах близкой осенью. Дом стоял крепко, окна светились тёплым светом. Это был мой дом. По документам, по совести и по тому спокойствию, которое наконец-то поселилось внутри.
Вадим был прав — он действительно клал эту плитку три недели, стараясь и вымеряя каждый миллиметр. Но он так и не понял главного: идеальные швы в ванной не дают права распоряжаться чужими жизнями. Дом остался мне и детям. И теперь в нём было по-настоящему надёжно — не из-за плитки, а из-за того, что в этих стенах больше никто не выставлял счета за каждый вбитый гвоздь.