— Серёжа, куда ты её тащишь?! Это моя кухня!
Катя стояла в дверях и смотрела, как муж и свекровь вдвоём заносят в коридор нечто ржавое, покрытое слоем копоти и прожитых лет. Плита была советская, четырёхконфорочная, цвета несвежего молока. На боку — вмятина. На ручках — намотанные полоски изоленты.
— Катюш, ну это ненадолго, — пробормотал Серёжа, не глядя на жену. — Мама говорит, на ней лучше получается.
— На ней получается? Серёж, у нас индукционная стоит! Я за неё полгода платила!
— Вашей индукцией только чай греть, — Зинаида Степановна распрямилась, упёрла руки в бока и посмотрела на Катю с тем особенным прищуром, который Катя за три года замужества успела выучить наизусть. — На живом огне еда — живая. Это моя плита, мне на ней понятно. Что, места жалко?
— Дело не в месте, Зинаида Степановна.
— А в чём?
— В том, что у нас нет газа. У нас электричество.
Свекровь моргнула. Потом посмотрела на плиту. Потом снова на Катю.
— Ну и что? Поставим в угол. Серёжа суп на ней разогреет.
— Мама, — начал Серёжа.
— Молчи, — отрезала Зинаида. — Я три часа в электричке тряслась. Дай хоть чаю попить.
Катя развернулась и пошла на кухню. По дороге задела локтем дверной косяк, зашипела, остановилась у раковины. Включила воду — холодную, до упора.
За спиной топали шаги. Потом скрежет — это Серёжа двигал плиту в угол прихожей. Потом голос Зинаиды:
— А у вас коврика нет? Под плиту надо коврик. Пол поцарапаете.
Катя набрала полный чайник. Поставила. Уставилась на синюю полоску нагрева.
Три года. Три года они жили спокойно. Зинаида звонила каждое воскресенье, приезжала на праздники, привозила варенье и говорила, что Катя худая. Это было терпимо. Это было даже иногда приятно. Но сейчас Зинаида стояла в прихожей с баулом, с плитой и с видом человека, который никуда не торопится.
— Катюша, — Серёжа вошёл на кухню и прикрыл дверь. — Ты не злись. Она на пару недель. У неё там ремонт затеяли в подъезде, шум, пыль...
— Пару недель — это одно. — Катя не обернулась. — А плиту зачем?
— Ну ты же знаешь маму.
— Именно поэтому и спрашиваю.
Серёжа вздохнул, потёр затылок и вышел. Чайник закипел. Катя заварила три кружки, потому что так положено, и понесла в комнату.
Зинаида Степановна обосновалась на диване, расстегнула сапоги и разложила вокруг себя вещи — пакет с крупами, пакет со специями, пакет непонятно с чем, но явно тяжёлый.
— Я привезла гречку. Вашу есть нельзя, там шелуха.
— В нашей тоже гречка, — сказала Катя.
— Другая. — Зинаида взяла кружку, отпила, поморщилась. — Ты заварку кипятком залила?
— Да.
— Нельзя кипятком. Надо восемьдесят градусов. Чай горчит.
Катя посмотрела на свою кружку. Отпила. По её мнению, всё было нормально.
— Серёжа, — позвала свекровь. — Принеси мне подушку с той кровати, ты знаешь какую.
Серёжа принёс. Зинаида устроилась поудобнее, взяла с тумбочки телевизионный пульт — без спроса, как будто всегда он тут лежал для неё — и включила программу про огород.
Катя сидела напротив и думала: две недели. Четырнадцать дней. Она взрослый человек, работает в бухгалтерии, умеет сводить дебет с кредитом. Она справится.
Плита в прихожей мешала закрыть дверцу шкафа.
На третий день Зинаида переставила специи.
Катя обнаружила это утром, когда потянулась за паприкой и нашла там корицу. Паприка оказалась на нижней полке, за уксусом.
— Зинаида Степановна, вы переставили специи?
— Перебрала. У тебя всё вверх ногами. Острое внизу, сладкое наверху — так правильно.
— Я привыкла иначе.
— Привыкнешь.
На пятый день Зинаида перемыла посуду. Катя нашла свою любимую сковороду со следами соды — свекровь решила, что антипригарное покрытие «недостаточно чисто выглядит».
— Я вам говорю, это покрытие теперь...
— Не сыпься. Я аккуратно.
На седьмой день Зинаида приготовила обед. Это было без спроса, без предупреждения. Катя пришла с работы, а на плите — на её плите — стояла кастрюля с борщом, и запах шёл на весь коридор.
— Я сготовила, — сообщила Зинаида из комнаты. — Серёжа уже поел, тебя ждали.
— Спасибо, — сказала Катя.
Борщ был хороший. Это злило больше всего.
— Мам, а ты плиту освоила? — спросил Серёжа за столом.
— Там осваивать нечего. Три кнопки. Хотя у меня моя лучше. — Зинаида покосилась на Катю. — Надо её подключить всё-таки.
— Её некуда подключить, — сказала Катя. — Она газовая.
— А баллон?
— Нет, Зинаида Степановна. Баллон в квартире — это нарушение.
— Мы в советское время на баллонах всю жизнь! И ничего!
— Мы живём не в советское время.
Зинаида поджала губы и уставилась в борщ. Серёжа переводил взгляд с матери на жену и молчал — с видом человека, который очень хочет стать невидимым.
Катя доела, убрала тарелку и пошла мыть посуду.
На двенадцатый день Катя нашла объявление.
Оно выпало из кармана зинаидиного пальто — то ли случайно, то ли нет. Листок, распечатанный на принтере, сложенный вчетверо. Катя не хотела читать. Подняла с пола, собралась положить обратно — и увидела слова «договор купли-продажи» и «квартира, г. Рязань».
Она стояла в прихожей. Рядом — старая плита в углу. Ручки в изоленте. Вмятина на боку.
Серёжа пришёл с работы в половину восьмого.
— Серёж. — Катя вышла в коридор с листком в руке. — Ты знал?
Он посмотрел на листок. Потом на неё.
— Катя...
— Ты знал.
— Она давно хотела переехать поближе. Там квартира маленькая, она одна...
— Серёжа. Она продала квартиру?
— Две недели назад.
Катя прислонилась к стене. В комнате работал телевизор — очередная программа про огород, голос диктора что-то говорил про удобрения.
— И ты мне не сказал.
— Я не знал, как...
— Зато плиту притащил.
— Катя, это же мама.
— Я знаю, кто это. — Она положила листок на тумбочку. Аккуратно, ровно. — Позови её.
— Зачем?
— Позови.
Зинаида вышла из комнаты с видом человека, которого ждали. Встала в дверях, скрестила руки.
— Зинаида Степановна, — сказала Катя. — Вы продали квартиру.
— Продала.
— И собираетесь жить здесь.
— Серёжина квартира — моя тоже. Я ему первый взнос давала, забыла?
— Не забыла. — Катя выдохнула. — Я вас не выгоняю. Вы мать мужа, и я понимаю. Но разговор должен был случиться до того, как вы приехали. До того, как переставили мои специи. До того, как чуть не испортили сковороду. Не после.
— Я думала, ты обрадуешься. Помощница же.
— Я не просила помощницу. Я просила уважения.
Зинаида молчала. На лице — что-то, чего Катя прежде не видела. Не злость. Что-то другое.
— Серёжа, — сказала Катя, не оборачиваясь к мужу. — Ты должен был поговорить со мной. Это наш дом. Наш — значит, мы оба решаем, кто тут живёт и как.
— Катя, я понимаю...
— Нет. Пока не понимаешь. — Она взяла куртку с вешалки. — Я пойду пройдусь. Когда вернусь, мне нужен ответ: вы разговариваете со мной честно — или я начинаю искать, где мне жить.
Дверь закрылась. Не хлопнула — просто закрылась, на щелчок замка.
В прихожей осталась старая плита. Ручки в изоленте. Вмятина на боку.
Зинаида смотрела на неё долго. Потом сказала — тихо, не Серёже, скорее себе:
— Ну и характер у твоей жены.
Серёжа не ответил. Взял куртку и вышел следом.
Катя стояла у подъезда и смотрела на фонарь. Лампочка мигала — через раз, лениво, как будто тоже устала.
Серёжа вышел через четыре минуты.
— Катя.
— Ты её предупредил, что у неё отдельная комната, отдельная полка в холодильнике и что на кухне она готовит по расписанию?
— Я скажу.
— Не скажешь — скажу я. Только тогда уже некрасиво получится.
Серёжа встал рядом. Помолчал.
— Я виноват. Должен был тебе сказать сразу.
— Да.
— Боялся, что откажешь.
— Я бы не отказала. — Катя наконец посмотрела на него. — Я бы поставила условия. Это разные вещи.
Он кивнул. Фонарь мигнул и всё-таки решил светить нормально.
— А плита? — спросил Серёжа осторожно.
— Что — плита?
— Ну... мама к ней привязана. Говорит, с ней полжизни прожила.
Катя подумала. Старая плита, вмятина, изолента на ручках. Полжизни.
— Пусть стоит на балконе. Летом, может, шашлык пожарим.
Серёжа коротко засмеялся — неожиданно, почти мальчишески.
Они вернулись домой. Зинаида сидела на кухне и держала в руках кружку с чаем — остывшим, наверное. Увидела Катю. Не сказала ничего. Но подвинулась, освобождая место за столом.
Катя села. Взяла кружку.
За окном в феврале мело, как всегда.