Галина стояла в коридоре с пакетом из «Пятёрочки» — шесть кило, лямка врезалась в пальцы — и не двигалась. За дверью кухни её дочь Анжела говорила зятю Вадиму: «Она реально думает, что мы без неё не проживём. Пусть думает. Пока варит, стирает и сидит с Тёмкой — пускай. Но на день рождения опять придётся звать, а это значит — она припрётся с утра и будет весь день путаться под ногами, изображать хозяйку».
Вадим засмеялся. Негромко, как смеются над чем-то, что не смешно, но понятно.
— Ну так и скажи ей, что не надо.
— Вадим, ты что, новенький? Скажешь ей — она обидится, и кто тогда Тёмку из сада будет забирать? Няня — двадцать пять тысяч в месяц. Мать — бесплатно. Считай сам.
Галина поставила пакет на пол. Молоко «Простоквашино», которое Тёмка пьёт только тёплым и только из синей кружки. Творог для запеканки — Анжела с детства любит с изюмом, но изюм нужно замачивать заранее, и Галина всегда замачивала с вечера, если знала, что завтра поедет к дочери. Морковка, яблоки, пачка гречки. Она приехала через весь город, от Выхина до Тушина — полтора часа в одну сторону, с пересадкой на кольцевой — потому что Анжела вчера написала: «Мам, заскочи завтра с утра, Тёмка капризничает, мне на работу надо».
Галине пятьдесят семь лет. Она работает бухгалтером на полставки в управляющей компании, получает тридцать две тысячи. Это важно, потому что дальше будут цифры.
Она простояла в коридоре минуту, может, три. У Анжелы длинный коридор — новостройка в Тушине, двухкомнатная, ремонт с серой плиткой и модными рейками на стене. Галина дала на первый взнос по ипотеке восемьсот тысяч — свои накопления, четыре года откладывала с каждой зарплаты, ещё когда работала на полную ставку. Анжела тогда сказала: «Мам, это же и тебе тоже квартира, ты у нас всегда жить сможешь». Галина так и не переехала. Ездила через город.
Вадим за дверью хрустнул чем-то — огурцом, наверное, он вечно жуёт.
— Слушай, а она про деньги когда-нибудь вспоминает? Ну, про первый взнос?
— Какие деньги, Вадим? Она мать, это её обязанность была — помочь. Она сама предложила. Я что, силой тянула?
Галина аккуратно, по стенке, сделала шаг назад. Ещё один. Наклонилась, подняла пакет и вышла из квартиры. Замок закрыла бесшумно — она знала эту дверь лучше хозяев, потому что четыре раза вызывала мастера, когда замок заедал.
На лестничной площадке села на подоконник, поставила пакет между ног и позвонила Анжеле.
— Анжел, я не приеду сегодня. Живот прихватило, на полпути развернулась.
— Мам, ну как так? Мне же к десяти! Тёмку на кого?
— Позвони Вадимовой маме.
— Она в Химках, пока доедет — я уже опоздаю.
— Ну, значит, опоздаешь.
Галина нажала отбой. Встала, спустилась на лифте, вышла из подъезда и пошла к метро. Пакет несла с собой — молоко Тёмке, творог для запеканки, морковку.
Дома, в однушке в Выхине, поставила пакет на кухонный стол и села. Квартира тихая, соседи наверху на работе, за стеной — пенсионер Степан Петрович, глуховатый, телевизор не включает до вечера. Слышно только, как гудит холодильник. Старый «Индезит», ему лет двенадцать. Галина собиралась менять, но отдала деньги Анжеле на посудомойку. «Мам, у меня же ребёнок, мне руками мыть некогда».
Галина достала из ящика блокнот. Обычный, в клетку, с логотипом управляющей компании. Она бухгалтер. Она умеет считать.
Написала сверху: «Расходы на семью А. за 2022–2026».
Первый взнос на ипотеку — 800 000 рублей. Это она помнила точно, переводила через Сбербанк Онлайн, скриншот где-то в старом телефоне.
Тёмке в мае будет четыре. Анжела вышла на работу, когда ему исполнилось полтора. Значит, два с половиной года Галина ездила к ним пять раз в неделю — забрать из сада, побыть до вечера, накормить, искупать, уложить. Иногда шесть, если у Анжелы «срочный дедлайн». Няня в Москве — не элитная, обычная — двадцать пять–тридцать тысяч в месяц за такой график. Пусть двадцать пять. Тридцать месяцев. Семьсот пятьдесят тысяч.
Проезд. «Тройка», туда-обратно. Около трёх тысяч в месяц. За тридцать месяцев — девяносто тысяч.
Продукты. Привозила каждый раз — не потому что просили, привыкла. Но если посчитать — тысячи полторы за визит. Пусть тысяча пятьсот на сто пятьдесят визитов, нет, больше. Грубо — двести тысяч.
Подарки на дни рождения Тёмки — коляска, автокресло, зимний комбинезон, в прошлом году самокат и набор «Лего». Тысяч семьдесят наберётся.
Ремонт. Когда въехали, Галина скинула сто двадцать тысяч — «мам, на кухню не хватает, шкафы заказали, а фартук не вписался в смету».
Посудомойка — сорок пять тысяч.
Галина аккуратно подвела черту. Два миллиона семьдесят пять тысяч рублей.
Посмотрела на цифру. Потом на свою кухню — «Индезит», линолеум, вздувшийся у порога, табуретки, которые покупала ещё с мужем, до развода. Муж ушёл, когда Анжеле было одиннадцать. Алименты платил ровно столько, чтобы не завели дело. Потом пропал. Галина тянула одна. Вытянула. Анжела окончила вуз, вышла замуж, родила.
Два миллиона семьдесят пять тысяч.
Галина вырвала листок, сложила вчетверо и убрала в паспорт. Не потому что собиралась кому-то предъявлять. Ей нужно было увидеть цифру — проверить, не придумала ли она, что столько отдала. Не придумала.
Анжела позвонила вечером.
— Мам, тебе лучше? Завтра приедешь?
— Нет, Анжел. Я на больничном.
— А что случилось?
— Гастрит обострился. Врач сказал — неделю дома, диета.
Враньё. Гастрит у Галины был, но не обострялся. Она просто не могла придумать, как сказать правду. Не сейчас.
— И что, мне неделю одной с Тёмкой? У Вадима объект, он до восьми.
— Вадимова мама. Или няня. Ты же сама говорила — двадцать пять тысяч в месяц.
Пауза. Анжела не могла знать, что Галина цитирует её слова. Но интонация изменилась.
— Мам, ты чего? Ты странная какая-то.
— Болею, Анжел. Извини.
Неделя прошла. Галина не ездила в Тушино. На работу ходила как обычно — управляющая компания на первом этаже соседнего дома, пять минут пешком. Начисления, акты сверки, платёжки. Рутина, от которой ей сейчас становилось почти хорошо: цифры не врут и не обсуждают тебя за закрытой дверью.
Анжела писала каждый день. Сначала сочувственно: «Мам, поправляйся, мы справляемся». Потом суше: «Вадимова мать приезжала два раза, больше не может, у неё давление». Потом в лоб: «Мам, ты когда уже выздоровеешь? Мне отгул брать пришлось, начальница на карандаш взяла».
Галина отвечала коротко. «Лечусь». «Скоро». «Береги себя».
На восьмой день приехал сын.
Про Костю надо сказать отдельно. Старший, тридцать четыре года, живёт в Подольске с женой Ниной и двумя детьми. Работает прорабом, Нина — в аптеке. Они Галину не эксплуатировали так, как Анжела, — далеко, да и Нина сама справлялась.
Костя вошёл, снял кроссовки, прошёл на кухню и сел.
— Мам, Анжелка звонила. Говорит, ты какая-то не такая. Что случилось?
Галина поставила чайник.
— Кость, а ты знал, что Анжела считает меня бесплатной няней?
Костя потёр нос — привычка с детства, когда нервничает.
— Мам, ну она не так это имеет в виду.
— «Мать — бесплатно, считай сам» — это как имеется в виду?
— Ты подслушала?
— Случайно. Приехала, дверь была не закрыта.
Он опять потёр нос.
— Мам, она дурёха, ляпнула не подумавши. Она же тебя любит.
— Кость, я не про любовь. Я про два миллиона.
Галина достала листок из паспорта. Развернула. Положила на стол. Костя читал долго. Потом поднял голову.
— Ну, мам, ты же сама хотела помочь. Тебя никто не заставлял.
— Не заставлял. Я и говорю — сама виновата. Но помощь — это когда «спасибо». А обслуга — это когда «припрётся и будет путаться под ногами».
— Мам, ну хватит.
— Хватит, — согласилась Галина. — Хватит. Я больше не приезжаю.
Чайник закипел, щёлкнул. Галина налила ему чай, себе — нет.
— Мам, ты серьёзно?
— Я четыре года назад отдала все накопления, Кость. С тех пор ни разу в отпуск не ездила. Линолеум вздутый, холодильник дребезжит. Мне протезирование нужно — три единицы, — откладываю и не могу набрать, потому что каждый месяц уходят деньги на проезд и продукты для Анжелиной семьи. Мне пятьдесят семь лет, до пенсии ещё три года. Я устала.
Костя посидел, помолчал.
— Мам, давай я с ней поговорю.
— О чём? О том, что мать — не бесплатная услуга? Кость, мне пятьдесят семь, а не семь. Сама поговорю, когда буду готова.
Он уехал через час. Обнял на прощание, но быстро, неловко. Галина закрыла дверь и подумала: Костя расскажет жене. Нина скажет — правильно, я бы тоже так не стала. Нина всегда была практичная.
Анжела не позвонила ни на девятый, ни на десятый день. На одиннадцатый пришло сообщение: «Мам, мне нужно поговорить. Можно я приеду?»
Галина ответила: «Приезжай в субботу после двенадцати».
Раньше Анжела приезжала когда хотела — у неё был ключ. Галина подумала про ключ. Потом сняла цепочку с внутренней стороны двери и поставила. Не от Анжелы. От себя — чтобы напомнить, что это её квартира и дверь открывает она.
В субботу Анжела приехала в двенадцать десять. Одна, без Тёмки. В руках — пакет из «Вкусвилла». Первый раз за четыре года дочь привезла еду матери, а не наоборот.
— Проходи.
Анжела прошла на кухню. Увидела табуретки, линолеум, «Индезит». Галина видела, как дочь оглядывается — не с сочувствием, а с тем выражением, которое бывает у человека, который понимает, что придётся что-то менять, и ему это не нравится.
— Мам, Костя рассказал. Что ты слышала.
— Да.
— Мам, я не так имела в виду. Ты же знаешь, как я — вечно ляпну, потом жалею.
— Анжел, ты не ляпнула. Ты объясняла мужу, почему меня надо терпеть. Это не оговорка.
Анжела покраснела. Не от стыда — от злости. Галина эту красноту на скулах видела с тех пор, как дочери было три и ей говорили «нельзя».
— Мам, ты из мухи слона делаешь. Я устала, Вадим работает допоздна, Тёмка не спит ночами, а ты на больничном уже десять дней, и я не знаю, как мне быть.
— Тебе тридцать один, Анжел. Ты съехала от меня в двадцать два. Пять лет жила сама. Потом родила — и вспомнила, что у тебя есть мать.
Анжела сжала губы. Пакет из «Вкусвилла» так и стоял нераспакованный.
— Мам, ты хочешь, чтобы я платила тебе за то, что ты бабушка?
— Нет. Я хочу, чтобы ты не называла меня обузой у меня за спиной.
— Я не называла тебя обузой.
— «Припрётся с утра и будет путаться под ногами». Это что?
Тишина. Холодильник гудел.
— Мам, ну прости.
Галина смотрела на дочь. Волосы тёмные, каре, как Галина носила в молодости. Глаза отцовские, серые. Когда Анжеле было шестнадцать, она сказала: «Мам, я никогда не буду как ты, я не буду всю жизнь терпеть». Имела в виду отца, его уход. Говорила с презрением, и Галина тогда промолчала.
— Анжел, я тебя прощаю. Но я больше не буду ездить пять раз в неделю.
— А сколько?
— Один. Суббота. С двенадцати до шести. Тёмку заберу из сада один раз — в среду. Остальное — ваше с Вадимом.
— Мам, это нереально. Мне работать надо.
— Няня.
— Двадцать пять тысяч в месяц, мам.
— Я знаю. Ты сама мне говорила.
Анжела поняла. По лицу видно было — поняла, что мать слышала всё.
— И ещё, — Галина говорила ровно, хотя давалось это с трудом. — Продукты я больше не вожу. У вас «Перекрёсток» в доме. Проезд мой, но ты мне компенсируешь «Тройку» за каждую поездку.
— Ты мне будешь чеки присылать? — Анжела сказала это зло, и Галина узнала в ней Вадима.
— Нет. Просто буду знать, что ты знаешь, сколько стоит мой приезд.
Анжела встала.
— Мам, ты сейчас разрушаешь семью.
— Нет, Анжел. Не я.
Дочь ушла. Пакет из «Вкусвилла» забрала.
Две недели было тихо. Галина ходила на работу, считала платёжки, вечером варила макароны или гречку с сосиской. Один раз сходила в кино — давно хотела, но всегда было некогда, вечерами она или ехала от Анжелы, или готовила на завтра. Фильм был какой-то французский, она не поняла половину, но ей понравилось сидеть одной в полупустом зале и есть попкорн из маленького стакана.
Позвонила Нина, Костина жена.
— Галина Сергеевна, вы как?
— Нормально, Нин.
— Правильно сделали. Я Косте тоже говорю — мать не лошадь, нельзя так.
— Спасибо, Нин.
— Только аккуратнее. Анжела — обидчивая. Может Тёмкой шантажировать.
Нина оказалась права. Через три дня Анжела прислала: «Если тебе на нас наплевать, то и нечего с Тёмкой видеться. Он бабушку неделю спрашивал, я ему объясняла, что бабушка занята».
Галина прочитала. Перечитала. Положила телефон экраном вниз. Посидела.
Потом написала: «Тёма — мой внук, и я его люблю. Я приеду в субботу в двенадцать, как договаривались. Если ты не откроешь дверь — я буду знать, что ты используешь ребёнка. И ты тоже будешь это знать».
Анжела не ответила.
В субботу Галина поехала. Полтора часа, пересадка. Поднялась на этаж, позвонила. Открыл Вадим — в спортивных штанах, растерянный.
— Здрасте, Галина Сергеевна. Проходите.
— Здравствуй, Вадим. Где Тёма?
— В комнате.
Галина прошла в детскую. Тёмка — три с половиной, рыжий, конопатый, ни на кого не похож — увидел её и побежал.
— Ба! Ба приехала!
Она подхватила его. Тяжёлый стал. Он обнял её за шею, и она почувствовала этот запах — детский шампунь, молоко, что-то тёплое. Вот из-за этого она терпела четыре года. Не из-за Анжелы.
Анжела появилась в дверях.
— Привет, мам.
— Привет.
— Я с Тёмой побуду до шести. Можете ехать по делам, можете быть дома — как хотите.
Анжела кивнула и ушла. Вадим тоже. Галина осталась с Тёмкой. Строили башню из кубиков. Тёмка ломал и каждый раз хохотал. Галина тоже.
Прошёл месяц. Галина ездила по субботам и в среду забирала Тёмку из сада. Пять визитов вместо двадцати двух. Анжела наняла няню — девушку Олесю из Тулы, двадцать три года, двадцать восемь тысяч в месяц. Эти двадцать восемь тысяч, судя по напряжённому лицу Анжелы, давили.
Вадим позвонил сам. Неожиданно.
— Галина Сергеевна, я хотел сказать. Я тогда на кухне не должен был смеяться. Анжелка не со зла, но я-то мог промолчать.
— Мог, Вадим.
— Простите, если можете.
Галина помолчала. Вадим был не злой. Обычный. Таких много — сами гадости не делают, но и не останавливают.
— Вадим, я не сержусь на тебя. Но хочу, чтобы ты знал: мои восемьсот тысяч — не подарок. Это была помощь. Если будете продавать квартиру — я рассчитываю, что эти деньги вернут.
Пауза.
— Да, Галина Сергеевна. Понял.
Понял ли — Галина не знала. Но сказала. Впервые за четыре года произнесла вслух: деньги, которые отдала, — это конкретная сумма, на которую она имеет право.
В конце апреля позвонила Анжела. Голос другой — не злой, не обиженный. Уставший.
— Мам, можно я приеду? Одна.
— Приезжай.
Анжела приехала вечером, после работы. Без пакета. Села на кухне и Галина заметила, что дочь похудела — скулы стали резче, под глазами тени.
— Мам, мне плохо.
— Что случилось?
— Олеся уволилась, нашла место ближе к дому. Вадимова мать сказала — больше не может, колено. А мне на работе намекнули: если ещё раз опоздаю из-за ребёнка, будет разговор.
— И?
— Я не справляюсь. Не справляюсь, мам.
Анжела сидела прямо, но руки лежали на столе ладонями вверх — детский жест, так она делала в школе, когда приходила с двойкой и ждала, что будут ругать.
— Анжел, ты просишь меня вернуться?
— Да.
— На каких условиях?
— На твоих.
— Три раза в неделю. Понедельник, среда, суббота. С двенадцати до семи. Проезд — вы оплачиваете «Тройку» на месяц. Продукты для Тёмки — ваши, я не таскаю пакеты через город. Раз в полгода — неделя, когда я просто не приезжаю. Потому что хочу.
— Хорошо.
— И ещё. Восемьсот тысяч. Я не требую сейчас. Но когда будете рефинансировать или продавать — это мои деньги. Скажи это вслух.
Анжела побледнела.
— Мам, ты же понимаешь, что восемьсот тысяч сейчас — это не те деньги, что четыре года назад.
— Понимаю. Поэтому — с учётом, по-нормальному. Можем расписку оформить.
— Расписку? Мам, мы семья.
— Семья — это когда разговаривают в лицо, а не за спиной. Расписку — чтоб обоим спокойно.
Анжела сидела минуту, две. Галина не торопила. Четыре года она торопилась — бежала, ехала, везла, готовила, мыла, укладывала. Теперь время было.
— Ладно, — сказала Анжела. — Расписку так расписку.
— Хорошо.
— Мам?
— Что?
— Я правда так сказала? «Припрётся с утра»?
— Да, Анжел.
Анжела заплакала. Негромко — слёзы, и она вытирала их тыльной стороной ладони, быстро, будто злилась на себя.
— Мне стыдно, мам.
Галина протянула ей бумажную салфетку.
— Это хорошо, что стыдно. Значит, живая.
Анжела уехала. Галина помыла чашки — обе, с трещинами — и вытерла стол. Достала телефон и открыла «Озон». Набор кружек — четыре штуки, керамика, «серая мята», рейтинг 4.8, тысяча двести. Добавила в корзину.
Потом нашла линолеум. Измерила кухню шагами — три на два с половиной, примерно. Полукоммерческий, «Таркетт», за квадрат семьсот рублей. Калькулятор показал пять с половиной тысяч без укладки. Дорого. Но зубы дороже, а зубы она тоже сделает — теперь, когда три тысячи в месяц не уходят на «Тройку» и продукты для чужой кухни, за полгода наберётся.
Кружки заказала. Линолеум — нет, пока нет. Сначала зубы.
Галина выключила телефон. «Индезит» гудел. За стеной Степан Петрович включил телевизор — приглушённо, новости. В субботу Тёмка побежит навстречу и скажет «ба». А Анжела откроет дверь и, может быть, скажет «спасибо». А может, не скажет. Но дверь откроет.
Галина убрала чашки в шкаф и пошла стелить постель.