Кошку положили на стол в четверть первого. Она не кричала. Лежала на боку, дышала часто и мелко, как будто воздух кончался прямо в горле.
Алексей Борисович надел перчатки, пальпировал живот — кошка даже не дёрнулась. Это было плохо.
— Пиометра, — сказал он, не поднимая взгляда. — Закрытая. Оперировать нужно сегодня.
За спиной переминались двое. Он слышал их ещё в коридоре — сначала женский голос, потом мужской, потом снова женский, тихий, почти неслышный. Когда открыл дверь, увидел: она лет сорока пяти, платок сбился набок, в руках клетка. Он — моложе, в рабочей куртке, испачканной побелкой.
— Сколько это стоит? — спросила женщина.
Алексей Борисович назвал сумму.
Тишина. Потом мужчина вздохнул — коротко, как будто ему дали под рёбра.
— У нас нет таких денег.
В коридоре сидели пятеро. Он слышал их через стену: кто-то качал на руках собаку, кто-то листал телефон, кто-то прокашлялся. Они пришли на час раньше. Один дед стоял с самого открытия.
Алексей Борисович работал в этой клинике одиннадцать лет. Государственная, на окраине, с облупленными стенами и советским автоклавом, который два раза в год выходил из строя. Зарплата — тридцать восемь тысяч. Плюс то, что приносили «сверху» — конверты, пакеты с едой, однажды бутылка коньяка. Он не просил, но и не отказывался.
Марина Сергеевна, старший администратор, говорила одно и то же при каждом таком разговоре: «Алёша, мы не благотворительный фонд». Она была права. Клиника существовала на грани. Расходники, анестетики, шовный материал — всё считалось.
Он знал это. Он сам подписывал заявки.
— Можем в долг? — сказала женщина. — Мы вернём. Честно. У меня зарплата через две недели.
Кошка на столе подняла голову, посмотрела в никуда и опустила обратно.
— Подождите в коридоре, — сказал Алексей Борисович.
Он вышел к Марине Сергеевне. Та сидела за стойкой, смотрела в монитор.
— Там пиометра. Закрытая. Без денег.
Марина Сергеевна не повернулась.
— Ты же знаешь ответ, Алёша.
— Она умрёт до вечера.
— Я слышу тебя.
Он стоял. Она листала что-то в экране — медленно, без спешки.
— Марин.
— Алёша. — Она всё-таки посмотрела. Лицо усталое, без злобы. — У нас семь тысяч на расходники до конца месяца. Если ты сейчас влезешь — у нас не будет чем зашивать в следующую среду. Ты хочешь выбирать, кого зашивать?
Он не ответил.
— Иди скажи им, — сказала она. — Пусть едут в частную. Там рассрочка есть.
Частная клиника была в двадцати минутах езды. Там операция стоила вдвое дороже. Никакой рассрочки он там не видел.
В коридоре на него смотрели пятеро. Дед с таксой. Молодая девушка с переноской. Мужчина в костюме с бульдогом на поводке. Пожилая пара с картонной коробкой, из которой торчал кроличий нос.
И эти двое — у стены, плечом к плечу. Женщина держала пустую клетку на коленях.
Алексей Борисович остановился перед ними.
— Есть вариант, — начал он. И почувствовал, как что-то сдвинулось у него в горле. — Частная клиника на Советской. Можно попробовать договориться о рассрочке.
Женщина смотрела на него. Не мигала.
— Она доедет? — спросил мужчина.
Алексей Борисович знал ответ. Закрытая пиометра, интоксикация, температура. Двадцать минут в машине, потом оформление, потом анализы.
— Попробуйте, — сказал он.
Это было первое, что он произнёс, зная, что оно неправда.
Мужчина встал. Женщина встала. Она зашла в кабинет, взяла клетку, достала кошку — аккуратно, двумя руками, прижала к груди. Кошка не сопротивлялась.
Они ушли.
Дед с таксой смотрел им вслед. Потом посмотрел на Алексея Борисовича.
— Следующий, — сказал Алексей Борисович.
Он принял пятерых. Таксе с отитом — промывание. Кролику — стрижка когтей и осмотр. Бульдогу — снять швы после предыдущей операции. Девушка с переноской ждала дольше всех: у кота была мочекаменная болезнь, нужны были анализы. Он выписал направление, объяснил диету, ответил на восемь вопросов.
Было половина третьего, когда в коридоре снова появилась женщина.
Одна. Без мужчины. Без кошки.
Алексей Борисович вышел к ней сам — увидел в окошко регистратуры.
Она стояла у стойки и говорила что-то Марине Сергеевне. Тихо. Марина Сергеевна смотрела в стол.
— Они не взяли, — сказала женщина, когда увидела его. — Сказали, без предоплаты не начнут. Мы постояли там. Потом Серёжа поехал занимать. К брату. Брат не дал.
Она говорила ровно. Без надрыва. Как будто читала список.
— Маруся в машине. Серёжа с ней сидит. Я не знаю, что делать.
Алексей Борисович молчал секунду.
Потом сказал:
— Несите.
Марина Сергеевна подняла голову.
— Алёша.
— Я слышу тебя, Марин.
— Алёша, я серьёзно—
— И я серьёзно.
Он уже шёл к операционной. Включил свет, достал перчатки, проверил анестетик. Руки делали всё сами, пока голова думала о семи тысячах, о расходниках, о следующей среде.
Женщина принесла кошку через три минуты. Мужчина остался у двери — не заходил, только смотрел в щель.
— Подождите в коридоре, — сказал Алексей Борисович. — Оба.
Он оперировал час сорок. Матка была в плохом состоянии — он не знал, успели ли. Шил аккуратно, привычно, не торопясь. За стеной было тихо. Марина Сергеевна не заходила.
Когда вывез кошку на каталке в послеоперационную, женщина стояла у стены, прижав руки к груди. Мужчина рядом — смотрел в пол.
— Жива, — сказал Алексей Борисович. — Как выйдет из наркоза — посмотрим. Но шансы есть.
Женщина закрыла лицо руками. Не заплакала — просто стояла так, закрыв лицо.
Мужчина протянул руку. Алексей Борисович пожал.
— Мы вернём, — сказал мужчина. — Обязательно.
— Хорошо.
— Честно. Как только—
— Хорошо, — повторил Алексей Борисович.
Марина Сергеевна уходила в шесть. Зашла к нему — он заполнял карту.
— Ты понимаешь, что я должна это записать в расход?
— Понимаю.
— И что мне скажут на отчёте?
— Что скажешь?
Она помолчала.
— Что была экстренная ситуация. Угроза жизни. — Пауза. — Это хотя бы правда.
Он кивнул. Она ушла, не закрыв дверь до конца.
Он посидел ещё немного. За окном было уже темно. Слышно было, как в послеоперационной возится кошка — тихо, неуверенно. Живой звук.
Он встал, выключил лампу над столом и пошёл проверить.