Часть 1. Начало пути: греческие корни и петербургское окружение
Семейная история: от острова Закинф до Миргородского полка
История рода Капнистов сама по себе могла бы стать сюжетом для увлекательного романа. Дед будущего поэта, Пётр Христофорович Капнист (носивший также фамилию Капниссий), был уроженцем греческого острова Закинф в Ионическом море. Как и многие его соотечественники, он покинул родину в поисках лучшей доли и нашёл новый дом в Малороссии, где и положил начало знаменитому роду. Отец поэта, Василий Петрович, избрал военную стезю, дослужившись до чина полковника Миргородского полка и бригадира. Он участвовал во взятии Очакова в 1737 году и отличился во многих сражениях, за что был награждён несколькими сёлами в Миргородском повете, включая Великую Обуховку на реке Псёл.
Судьба распорядилась так, что будущий поэт так и не увидел своего отца. Василий Петрович погиб в сражении при Гросс-Егерсдорфе 19 августа 1757 года во время Семилетней войны, когда его сын ещё не появился на свет. Василий Васильевич родился 12 (23) февраля 1758 года уже после смерти отца, став его посмертным ребёнком. Воспитанием мальчика занималась мать, Софья Андреевна, происходившая из знатного рода Дуниных-Борковских (внучка генерального обозного Василия Касперовича Дунина-Борковского). Благодаря её стараниям Василий получил прекрасное домашнее образование, а затем продолжил обучение в одном из лучших частных пансионов Петербурга, где освоил французский и немецкий языки, а также приобщился к европейской культуре.
Военная служба и литературный кружок
В 1771 году, когда Василию Капнисту было всего тринадцать лет, его, как сына заслуженного военачальника, определили в школу при лейб-гвардии Измайловском полку. Всего через полгода он был произведён в подпрапорщики, а ещё через пятнадцать месяцев — в сержанты. В военной школе у Капниста завязалась большая дружба с Николаем Александровичем Львовым, который был на несколько лет старше и уже проявлял незаурядные способности в архитектуре, поэзии и музыке.
В 1773 году Капниста перевели в лейб-гвардии Преображенский полк, где он познакомился с Гавриилом Романовичем Державиным, будущим великим поэтом, которому в ту пору только предстояло найти свой путь в литературе. Вместе с Державиным, Львовым и поэтом-баснописцем Иваном Хемницером Капнист вошёл в тот самый литературный кружок, который во многом определил развитие русской поэзии последней четверти XVIII века. Именно в этом кругу рождались новые идеи о языке, стихосложении и роли поэта в обществе. Участники кружка собирались в доме Львова, где царила атмосфера творчества и свободомыслия, далёкая от официального придворного классицизма.
В 1774 году семнадцатилетний Капнист написал своё первое стихотворение — оду в честь победы над Турцией и заключения Кючук-Кайнарджийского мирного договора. Примечательно, что написана она была на французском языке, что свидетельствовало не только о блестящем владении иностранным языком, но и о глубоком знакомстве с европейской поэтической традицией. Однако настоящую известность Капнисту принёс не французский текст, а смелое выступление на родном языке.
Часть 2. Сатирический дебют: «Сатира первая и последняя»
Вызов литературной традиции
В 1780 году в июньской книге «Санкт-Петербургского вестника» была опубликована «Сатира первая» Капниста, вскоре перепечатанная в «Собрании любителей российской словесности» под многозначительным заглавием «Сатира первая и последняя». Это произведение стало важной вехой не только в творчестве самого поэта, но и в развитии русской сатирической традиции в целом. Капнист сознательно ориентировался на опыт Антиоха Кантемира — основоположника русской сатиры, чьи произведения, написанные ещё в петровскую эпоху, оставались образцом гражданской смелости на протяжении всего XVIII века.
В своей сатире Капнист рисует неприглядную картину современного ему дворянского общества. Светскую жизнь он сравнивает с «вольным маскарадом», где каждый скрывает своё истинное лицо под личиной благопристойности и чинопочитания. Особенно достаётся от поэта двум категориям лиц, вызывавшим его неизменное отвращение: судьям-взяточникам, для которых закон был лишь средством обогащения, и поэтам-одописцам, готовым льстить любой власти ради милости и награды. Любопытно, что среди высмеиваемых сочинителей оказался и некий В. Г. Рубан — известный в своё время стихотворец, автор многочисленных хвалебных од и панегириков.
Смелость, граничащая с опасностью
Обличительный пафос «Сатиры первой» был тем более рискованным, что она появилась в период ужесточения цензурной политики. Императрица Екатерина II, которая на заре своего правления поощряла сатиру в журналах Новикова («Трутень», «Живописец»), к концу 1770-х годов изменила своё отношение к публичной критике. Журналы один за другим закрывались, а их издатели подвергались гонениям. И в этой атмосфере страха и негласных запретов Капнист осмелился опубликовать произведение, которое не оставляло камня на камне от официальной картины благоденствия.
Неудивительно, что «Сатира первая» так и осталась для Капниста единственной в этом жанре — вторая так и не появилась. Но дело было не только в цензурных преградах. Сам поэт, по-видимому, осознал, что традиционная форма сатиры, восходящая к Кантемиру и римским образцам, уже не позволяет в полной мере выразить всю остроту его общественной позиции. Ему нужны были новые жанры, более мощные и более соответствующие масштабу его негодования. Таким жанром стала ода — казалось бы, самый парадный, самый придворный жанр, предназначенный для воспевания монархов и прославления империи. Но Капнист совершил поистине революционный переворот: он превратил оду в оружие политической критики.
Часть 3. «Ода на рабство»: голос против крепостного права
Исторический контекст и личный протест
3 мая 1783 года императрица Екатерина II издала указ, который навсегда изменил жизнь сотен тысяч людей на Левобережной Украине. Указ предписывал окончательно закрепить крестьян за помещичьими землями в Киевском, Черниговском и Новгород-Северском наместничествах, ликвидируя тем самым остатки прежних казацких вольностей и относительной свободы сельского населения. Для Капниста, который был не просто русским поэтом, но и малороссийским помещиком, хорошо знавшим жизнь украинского села, этот указ стал личным потрясением.
В том же 1783 году Капнист пишет «Оду на рабство» — произведение, которое по праву считается одним из самых смелых политических стихотворений не только XVIII, но и всего XIX века. Однако ода не была опубликована сразу. Капнист, посоветовавшись с Державиным, решил не передавать её в печать, понимая, что публикация может стоить ему не только карьеры, но и свободы. Державин писал ему в 1786 году: «Я сказал, что ты оной не оставил, по причине, что не нашел в своих бумагах; а притом изъяснил ей, что ни для нее, ни для твоей пользы напечатать и показать напечатанную императрице тое оду не годится и с здравым рассудком не сходно». Ода увидела свет только в 1806 году, уже при императоре Александре I.
Жанровое новаторство и художественные особенности
«Ода на рабство» не была похожа на привычные образцы этого жанра. Исследователи не случайно называют её «одой-элегией». В ней нет привычного для классицистической оды поэтического восторга, нет набора риторических фигур, призванных вознести монарха до небес. Вместо этого перед читателем предстаёт поэт, охваченный глубокой скорбью, оплакивающий утраченную свободу своего народа. Слёзы в этой оде перемежаются с гневными тирадами, обращёнными против тирании, а просьбы о милосердии — с прямыми упрёками в адрес императрицы.
Поэт апеллирует к милосердию монархини, заверяя, что новые крепостные «покорно и терпеливо ждут ее милости», но тут же оборачивается к ней с гневным вопросом: «За тебя, говорит поэт, молится народ, / А ты его обременяешь: / Ты цепь на руки налагаешь, / Благословящие тебя». Этот приём — переход от почтительной просьбы к открытому обвинению — создаёт уникальное эмоциональное напряжение, не имевшее аналогов в русской поэзии того времени. Капнист выступает не просто как поэт, но как голос народа, как обличитель, рискующий всем ради правды.
Вопреки литературной традиции поэт не воспевает императрицу, а бросает гневный приговор в лицо «царям», называя их «бичами мира». Очень показательна для идейной позиции Капниста мысль о том, что слава царицы станет «правдивой» лишь в том случае, если она освободит крестьян. Это уже не просто жалоба — это политическая программа, изложенная в стихах.
«Ода на истребление звания раба»: ирония вместо протеста
В 1786 году Капнист получил новый повод для поэтического высказывания. Императрица издала указ, согласно которому челобитчикам предписывалось подписывать свои прошения на высочайшее имя не словом «раб», а «верноподданный». Формальное изменение, за которым не стояло никакого реального облегчения участи крепостных крестьян, вызвало у Капниста негодование, облечённое в форму иронической оды.
В «Оде на истребление в России звания раба Екатериною Второю, в 15 день февраля 1786 года» поэт как бы забывает о реальном содержании указа и заявляет, что в России введена настоящая свобода: «Царица небом ниспосланна, / Неволи тяжки узы рвет: / Россия! ты свободна ныне». Эта явная гипербола, почти гротескное преувеличение, была призвана показать всю абсурдность ситуации: власть меняет слова, но оставляет суть, а поэт, изображая восторг, на самом деле разоблачает это лицемерие.
Хотя в этой оде Капнист расточает множество похвал в адрес императрицы, внимательный читатель понимает, что это не более чем сатирический приём, эзопов язык, позволявший обходить цензуру. Как и «Ода на рабство», это произведение было опубликовано лишь спустя два десятилетия, когда власть в России переменилась, а многие политические табу ослабли.
Часть 4. «Ябеда»: вершина сатирической драматургии
От «Ябедника» к «Ябеде»: история создания
К концу 1780-х годов Капнист, уже известный своими смелыми одами, задумал нечто большее — стихотворную комедию, которая нанесла бы удар по самому больному месту российской действительности: судебному произволу и взяточничеству. Работа над пьесой началась в 1791–1792 годах; в Библиотеке Украинской академии наук хранится план комедии на восьми листах, составленный именно в это время. Первоначально Капнист назвал своё произведение «Ябедник», и под этим названием оно фигурировало в ранних редакциях.
Сюжет комедии был подсказан автору его собственными жизненными обстоятельствами. Капнист долгое время вёл тяжбу с помещицей Тарковской, которая незаконно претендовала на одно из имений его матери. Судебная волокита, беззаконие и откровенное вымогательство со стороны чиновников произвели на поэта столь сильное впечатление, что он решил вынести эту тему на театральные подмостки. В окончательном варианте комедия получила название «Ябеда» — слово, которое в XVIII веке обозначало не только клевету и донос, но и любое прошение, поданное в суд, а затем стало нарицательным для обозначения судебного плутовства и крючкотворства.
Работа над комедией заняла несколько лет. Капнист постепенно расширял и усложнял сюжет, вводил новые монологи и диалоги, стремясь придать пьесе максимальную сатирическую остроту и разоблачительную силу. Первоначальная редакция была закончена к 1792 году, однако путь на сцену оказался долгим и тернистым.
Галерея пороков: персонажи и их прототипы
Действие «Ябеды» происходит в гражданской палате — учреждении, которое должно было вершиться правосудие, но на самом деле стало рассадником коррупции и произвола. Главный злодей комедии — отставной асессор (гражданский чин, соотв. майору) Праволов (сама фамилия которого говорит о многом), ловкий мошенник, решивший завладеть имением своего соседа, честного подполковника Прямикова. Чтобы добиться решения в свою пользу, Праволов идёт на всё: даёт взятки, обещает жениться на дочери председателя суда и устраивает роскошное пиршество для подкупленных чиновников.
Каждого из членов гражданской палаты в начале пьесы аттестует повытчик (столончальник, стол - низшая структура гос. управления) Добров (его фамилия тоже говорит сама за себя: Добров — добрый, честный человек). Председатель Кривосудов, по его словам, «есть сущий истины Иуда и предатель». Не брезгает взятками и его супруга Фекла. Далее следуют остальные члены палаты: Атуев — страстный охотник, Бульбулькин — неисправимый пьяница, Паролькин — заядлый картёжник. Завершает этот перечень жрецов Фемиды прокурор Хватайко и секретарь Кохтин. Прямиков, выслушав Доброва, восклицает: «Изрядно эту мне ты шайку описал, — какая сволочь».
Праволов не скупится: Кривосудову он дарит три тысячи рублей на покупку деревни, Хватайко — карету на рессорах, Атуеву — свору дорогих охотничьих собак, Бульбулькину — четырёхведёрную бочку венгерского вина, а Паролькину — дорогие часы, украшенные жемчугом. Чтобы окончательно расположить к себе Кривосудова, он сватается к его дочери Софье, в которую уже давно влюблён Прямиков.
«Бери, большой тут нет науки»: кульминация и развязка
Кульминацией пьесы становится пиршество, которое устраивает Праволов для подкупленных чиновников. Здесь царит атмосфера вседозволенности и беззакония. Судьи пьяны, наглы и уверены в своей безнаказанности. В разгаре вакханалии Софья, по требованию отца, поёт песенку, посвящённую добродетелям императрицы — этот комплимент царице был, вероятно, вынужденной уступкой цензуре, позволявшей смягчить обличительный пафос комедии. Но главным гимном пьесы стала не эта льстивая песенка, а хор судей, который мгновенно разлетелся на цитаты и надолго пережил само произведение:
Бери, большой тут нет науки,
Бери, что только можно взять.
На что ж привешены нам руки,
Как не на то, чтоб брать, брать, брать!
Комедия написана по всем правилам классицизма: в ней пять действий, сохранены единства места, времени и действия (даже судебное заседание происходит в доме Кривосудова), персонажи чётко разделены на положительных и отрицательных. Однако, несмотря на классицистическую форму, содержание «Ябеды» было глубоко новаторским и злободневным.
Финал пьесы на первый взгляд благополучен: в последний момент вмешивается Сенат и восстанавливает справедливость. Прямиков возвращает своё имение, а Праволов и его сообщники несут заслуженное наказание. Но это благополучие обманчиво — сам ход пьесы, разоблачавший продажность судебной системы в целом, был настолько убийственным, что счастливая развязка не могла сгладить впечатления от представленной картины всеобщего разложения.
Сценическая судьба: премьера, запрет и возвращение
22 августа 1798 года на сцене Санкт-Петербургского Большого (Каменного) театра состоялась долгожданная премьера «Ябеды». Комедия имела огромный успех у публики, которая узнавала в персонажах знакомые типажи, а в сюжете — повседневную реальность российской жизни. Однако успех этот оказался недолгим. Уже после четвёртого представления пьеса была запрещена по личному распоряжению Павла I.
Исторический анекдот, связанный с этим запретом, жив и поныне. Согласно легенде, император Павел, присутствовавший на одном из представлений, поначалу пришёл в ярость от изображённых на сцене безобразий и приказал немедленно сослать автора в Сибирь. Однако, досмотрев пьесу до конца и увидев, что порок в финале наказан, он отменил своё решение и даже наградил Капниста. Эта история, блестяще пересказанная в песне Юлия Кима «Волшебная сила искусства» (1984), прочно вошла в культурную память, хотя её историческая достоверность и вызывает сомнения.
Как бы то ни было, цензурные преследования не прекратились и после смерти Павла. Первое печатное издание «Ябеды» появилось в том же 1798 году, но с большими искажениями и купюрами. В таком изуродованном виде комедия механически перепечатывалась в течение ста лет, а после Октябрьской революции издавалась по тому же первопечатному тексту с незначительными правками. Лишь в XX веке исследователям удалось восстановить подлинный авторский текст, очищенный от наслоений цензуры.
Запрет с «Ябеды» был снят только в 1805 году, после чего комедия вновь появилась на сцене, хотя уже не пользовалась прежней популярностью. На смену ей пришли новые шедевры — грибоедовское «Горе от ума» и гоголевский «Ревизор», которые во многом выросли из той традиции «общественной комедии», которую заложил Капнист.
Часть 5. Берлинская миссия 1791 года: тайна, окутанная тьмой
Источники и версии
Одной из самых загадочных страниц в биографии Капниста является его предполагаемая тайная поездка в Берлин в 1791 году. Впервые об этих событиях заговорили в 1895–1896 годах, когда польский историк Бронислав Дембинский опубликовал документы, обнаруженные им в Прусском государственном тайном архиве. Согласно этим документам, в апреле 1791 года некий дворянин, назвавшийся Капнистом, прибыл в Берлин и вёл переговоры с прусским министром иностранных дел графом Эвальдом-Фридрихом Герцбергом.
Вопрос о том, кто именно из братьев Капнистов совершил эту поездку, остаётся предметом дискуссий. Дембинский и вслед за ним многие украинские историки (в частности, выдающийся исследователь Олександер Оглоблин) полагали, что речь идёт именно о Василии Капнисте, авторе «Ябеды». Другие исследователи, в том числе известный славист Уильям Эджертон, высказывали сомнения, предполагая, что в Берлин ездил его брат Пётр, а возможно, и Николай Капнист.
Содержание переговоров и политический контекст
Согласно прусским архивным документам, 24 апреля 1791 года состоялась конфиденциальная беседа между таинственным посланцем и канцлером Герцбергом. Посланец сообщил, что прибыл «из Малороссии или Русской Украины», что он «владетельный дворянин в этом же крае» и уполномочен вести переговоры от имени определённых кругов украинской шляхты. Речь шла о возможной поддержке Пруссией антироссийского выступления в украинских землях в случае войны России с Турцией и Швецией.
Украинская историография, опираясь на исследования Оглоблина, утверждает, что Капнист действовал по поручению проукраински настроенной части дворянства, ядро которой составляли члены Новгород-Северского патриотического кружка. Целью миссии было добиться от Пруссии обещания военной и политической поддержки для восстановления казацких вольностей и гетманского правления, ликвидированных Екатериной II.
Между патриотом и авантюристом
Историки до сих пор спорят о том, насколько серьёзными были эти планы и имели ли они шансы на реализацию. Некоторые исследователи склонны рассматривать «берлинскую миссию» как эпизод, подтверждающий политическую смелость Капниста и его готовность идти на крайние меры ради интересов своей малой родины. Для украинской историографии Капнист в этом контексте предстаёт не просто поэтом, а политическим деятелем, борцом за национальную независимость.
Другие же, напротив, считают эту историю преувеличенной или даже легендарной, а самого Капниста — политическим авантюристом, игравшим опасные игры на грани измены. В российской исторической традиции эта тема долгое время замалчивалась или рассматривалась как курьёз, не имевший серьёзных последствий. Так или иначе, «берлинская миссия» остаётся одной из самых интригующих загадок, связанных с личностью поэта, и свидетельствует о том, что его общественная деятельность выходила далеко за рамки литературного творчества.
Часть 6. Крымские путешествия: поэт и первый археолог
По следам Одиссея
В начале XIX века Капнист, уже немолодым человеком, совершил несколько поездок в недавно присоединённый к России Крым, который в ту пору только начинал открываться для русских путешественников, учёных и художников. Капнист, обладавший живым интересом к истории и древностям, отправился в Тавриду не столько ради отдыха, сколько ради исследований. Он был убеждён, что события гомеровской «Одиссеи» разворачивались не в Средиземном море, а в Чёрном и Азовском.
После своих поездок Капнист заявил, что обнаружил на южном берегу Тавриды, близ нынешней Отузской долины, легендарную столицу феаков — гостеприимного народа, который помог Одиссею вернуться на Итаку. Он утверждал, что нашёл «столицу феакеан, с двойной пристанью её и даже с кораблем, в камень обращенным». Эти смелые, хотя и совершенно фантастические с исторической точки зрения, заявления свидетельствуют о романтическом складе ума поэта и его стремлении прикоснуться к великим тайнам прошлого.
Варварское уничтожение древностей
Первое посещение «южного берега Солдайска тока» (так называли окрестности Судака) состоялось в 1803 году. В 1815 году Капнист приехал сюда во второй раз. В Судакской долине находилось имение его старшего брата Петра Васильевича Капниста, приобретённое вскоре после присоединения Крыма к России. Поэт провёл здесь несколько недель, наслаждаясь живописными видами и изучая местные древности. В своём стихотворении «Другу сердца» он оставил восторженные строки о Судаке: «Земли тот уголок счастливый / Всех боле мест манит мой взор: / Средь леса зреют там оливы, / Мед каплет из ущелий гор».
Однако восторг поэта от красот Тавриды омрачался возмущением, которое вызывало у него варварское уничтожение памятников древности. Местные жители и даже чиновники повсеместно разбирали античные и средневековые постройки — генуэзские крепости, греческие храмы, древние некрополи — на строительный камень для новых домов и хозяйственных нужд. Капнист, большой любитель и знаток истории, не мог остаться равнодушным к этому вандализму.
Первый защитник крымских древностей
В 1819 году Капнист совершил свою третью поездку в Крым — на этот раз в компании дочери Софьи (в замужестве Скалон) и вдовы поэта Г. Р. Державина, Дарьи Алексеевны. Во время этого путешествия он снова посетил Судакскую крепость и Отузскую долину. Увиденное повергло его в ужас: памятники древности, которым предстояло пережить века, уничтожались на глазах с поразительной быстротой.
20 декабря 1819 года Капнист обратился с докладной запиской к министру духовных дел и народного просвещения князю А. Н. Голицыну. В этом документе, одном из первых в истории России, поднимавших вопрос об охране культурного наследия, Капнист призывал принять срочные меры «о недопущении впредь для казённых и частных строений истреблять в Тавриде остатки древних зданий и твердынь». Этот призыв, к сожалению, не был услышан современниками. Прошло ещё много десятилетий, прежде чем в России осознали необходимость государственной охраны памятников истории и культуры. Но Василий Капнист по праву может считаться одним из пионеров отечественного музейного дела и археологии.
Часть 7. Лирический поэт: от сатиры к сентиментализму
Две ипостаси творчества
Было бы серьёзной ошибкой представлять Капниста только как автора гневных сатир и политических од. Напротив, его лирическая поэзия занимает в его наследии не меньшее, а может быть, даже большее место. И эта лирика поражает своей искренностью, нежностью и глубиной, контрастируя с публицистическим пафосом его обличительных произведений.
Начиная с середины 1780-х годов в творчестве Капниста всё большее место начинает занимать интимная лирика, близкая к сентиментальной поэзии, в которой прославляются довольство малым, деревенское уединение, невинные радости на лоне природы. Капнист, продолжая традиции Хераскова, постепенно сближался с принципами творчества Карамзина и карамзинистов, но своей индивидуальности при этом не терял.
Лучшие лирические стихи Капниста — «В память береста» (берест - вяз малый или листоватый) и «Обуховка» — обнаруживают много истинного чувства и богатый запас красок. Поэт воспевает прелести деревенской жизни, радости семейного круга, тихие удовольствия, далёкие от шумного и суетного света. Он становится певцом «горацианской» лирики — свободных переложений од древнеримского поэта Горация, которого считал своим любимым автором.
Горацианские мотивы и философская лирика
В «горацианских» одах Капнист часто заменял древнеримские реалии «приличными нашему времени соотношениями», вводя в свои стихи картины русской природы и быта, автобиографические мотивы. Его поэзия, связанная с предромантическими течениями, сыграла заметную роль в развитии литературы допушкинской поры. Он тщательно работал над отделкой стиха, что отмечали впоследствии и Батюшков, и Белинский.
Предметом восхищения поэта становится не орёл, который «выше облаков несется», не сокол и даже не жаворонок, но «нежной пылью золотою отягченный мотылёк» (стихотворение «Мотылёк», 1796). В этом «низком пределе», в уединённой жизни вдали от света, поэт сохраняет независимость, гордость, открытость души и всегдашнюю готовность прийти на помощь тем, кто в ней нуждается. Он большой любитель природы, умеющий ценить её красоты, сторонник «умеренности», враг роскоши и излишеств.
Анакреонтическая поэзия: от наслаждения к меланхолии
Особое место в творчестве Капниста занимает анакреонтическая поэзия. Однако, в отличие от традиционной анакреонтики, воспевавшей плотские наслаждения, вино и любовные утехи, Капнист отказался от этой тематики. Его анакреонтические стихи отображают безыскусные душевные переживания, обычно меланхолические, вызванные печальными мыслями и воспоминаниями. Таковы его стихотворения «На смерть Юлии», «Чижик», «Приют сердца».
Эта способность к «переключению регистров» — от гневной политической оды к нежной, камерной лирике — поражала современников. Капнист не только смог отразить своё время в многообразии жанров, но и показал, что русский поэт не обязан замыкаться в рамках одного направления или настроения. Он может быть и обличителем, и лириком, и философом, оставаясь искренним во всех своих ипостасях. Эта многогранность сближает его не только с Гоголем, но и с Пушкиным, который, как известно, тоже был «от лирики до сатиры» многолик.
Часть 8. Наследие и память: почему мы помним Капниста?
Влияние на русскую литературу: предтеча великих
Как бы ни спорили литературоведы о масштабе дарования Капниста, его влияние на последующую русскую литературу несомненно. «Ябеда» подготовила появление грибоедовского «Горя от ума», гоголевского «Ревизора», а позднее — комедий Сухово-Кобылина и Салтыкова-Щедрина. Именно Капнист заложил ту традицию «общественной комедии», о которой Гоголь говорил: «Наши комики двинулись общественной причиной, а не собственной, восстали не противу одного лица, но против целого множества злоупотреблений, против уклоненья всего общества от прямой дороги».
Дарование юного Николая Гоголя, по свидетельству современников, первым отметил именно Василий Капнист, сосед Гоголей-Яновских по имению. Этот эпизод, даже если он легендарен, символичен: старый сатирик как бы передаёт эстафету молодому гению, которому суждено будет прославить русскую литературу на весь мир. Связь между «Ябедой» и «Ревизором» не сводится к простому заимствованию сюжета или отдельных реплик. Это связь глубинная, типологическая: оба писателя увидели в сатире не просто способ развлечь публику, а оружие социальной критики, средство воздействия на общественное сознание.
Почему Капнист остался в тени?
И всё же Капнист, при всей его значимости, не стал классиком первого ряда. Почему же его имя не стоит в одном ряду с Державиным, Карамзиным, Жуковским? Причин несколько.
Первая — языковая архаика. Произведения Капниста слишком плотно привязаны к языку и реалиям своего времени. Они не обладают той универсальностью, которая позволяет литературе преодолевать века. В отличие от басен Крылова или басен Хемницера, стихи и пьесы Капниста требуют от современного читателя немалых усилий и даже обращения к словарям.
Вторая — отсутствие одного «главного» шедевра. У Державина есть «Фелица» и «Бог», у Карамзина — «Бедная Лиза», у Жуковского — «Светлана». У Капниста есть талантливая, но всё же «однажды написанная» «Ябеда». Он не создал текста, который стал бы «визитной карточкой» русской литературы XVIII века, её символом и квинтэссенцией.
Третья — неблагоприятная сценическая судьба. «Ябеда» была запрещена вскоре после премьеры и не имела той богатой театральной истории, которая выковала бессмертие гоголевского «Ревизора». Произведение, отлученное от сцены, быстро забывается публикой, оставаясь лишь в круге чтения специалистов.
Четвёртая, возможно, самая главная причина — исторический контекст. Капнист жил и творил в переломную эпоху, на стыке веков. Он был слишком смел для века Екатерины, но его обличительный пафос оказался не столь востребован в веке Николая I, когда на сцену вышли настоящие гиганты, затмившие предшественников. Кроме того, сложная политическая биография Капниста — его предполагаемая «берлинская миссия», колебания между лояльностью империи и симпатиями к украинской автономии — делала его фигурой неудобной для официального пантеона.
Капнист в современной культуре
Но значит ли это, что Капнист забыт навсегда? Нет. В современной культуре то и дело возникают отклики на его творчество и его судьбу.
Песня Юлия Кима «Волшебная сила искусства» (1984) подарила истории о том, как Павел I сначала сослал, а потом наградил Капниста, новую жизнь. Строки из «Ябеды», прежде всего знаменитая песня судей «Бери, большой тут нет науки», до сих пор иногда цитируются в контексте судебных и бюрократических скандалов. Имя Капниста остаётся символом бескомпромиссной борьбы с коррупцией — борьбы, которая, увы, не теряет актуальности.
В 1958 году, к 200-летию со дня рождения поэта, в СССР вышли монографические работы, посвящённые его творчеству. В Киеве была издана книга А. Мацая о «Ябеде», а коллективом сотрудников Института русской литературы (Пушкинский дом) в Ленинграде началась подготовка первого Полного собрания сочинений и писем Капниста. В 2008 году, к 250-летию поэта, в селе Великая Обуховка на Полтавщине был открыт памятник Василию Капнисту. В Полтаве, Днепре, Сумах и других городах Украины появились улицы, названные его именем. В Судакском краеведческом музее создана экспозиция, посвящённая Капнистам.
Двойное наследие
Сегодня личность Капниста вновь становится предметом острых дискуссий. В свете современных российско-украинских отношений вопрос о том, кем был Капнист — «русским поэтом» или «украинским патриотом» — приобретает новую актуальность. Украинская историография подчёркивает его борьбу за права малороссийского дворянства, его «Оду на рабство», написанную против закрепощения украинских крестьян, и его «берлинскую миссию» как свидетельство его автономистских устремлений. Российская же традиция видит в нём неотъемлемую часть общерусского литературного процесса, автора, писавшего на русском языке и внесшего вклад в русскую культуру.
Эта двойственность, возможно, и есть ключ к его сегодняшнему, а может быть, и будущему звучанию. Капнист не принадлежит ни одной национальной традиции в её современном, политизированном понимании. Он принадлежит истории — сложной, противоречивой, полной неоднозначных фигур, которые не вписываются в прокрустово ложе национальных мифов. Василий Капнист был человеком своего времени — времени, когда империи строились и рушились, когда границы перекраивались, а идентичности были множественными. Он был греком по происхождению, малороссом по рождению, русским поэтом по языку и культуре. И в этом — его уникальность и его непреходящий интерес для нас, живущих в другую, но столь же сложную эпоху.
Оставаясь фигурой неканонической, Василий Капнист тем не менее является типологически важным явлением. Он был одним из первых, кто заговорил с властью на языке политической сатиры в открытую. Он рисковал и проигрывал, но его пример вдохновлял других. И сегодня, когда мы вновь и вновь сталкиваемся с «ябедой» в судах и «рабством» в общественных отношениях, его голос, хоть и приглушённый веками, продолжает звучать. И пока существует эта потребность — в честном слове, в смелой критике, в гражданском мужестве, — такие забытые, но честные голоса будут возвращаться к нам. В этом и есть истинное бессмертие «неглавного» поэта.