На них часто оглядывались. Не назойливо, а с той тихой жадностью, с какой люди разглядывают старые фотографии, где все живы и счастливы. Он — плотный, высокий, с густыми с проседью волосами, пальто нараспашку, даже в мороз не застёгивался. Она — маленькая, хрупкая, с короткой стрижкой, открывающей линию шеи, и с вечной бежевой сумочкой на сгибе локтя. Сядут рядом в трамвае — он придвинется ближе, чтобы ей не дуло из форточки. И руку положит поверх её руки.
Яна приметила их ещё в прошлом году, когда переехала в этот дом. Тогда казалось: такие пары только в кино бывают. Пока однажды не застряла с ним в лифте.
Третий этаж. Кабина дёрнулась и встала. Николай Георгиевич нажал кнопку вызова. Из динамика проскрежетало: «Диспетчер слушает». Он объяснил. Женский голос ответил: «Бригаду отправили, ждите».
— Бывает, — сказал он и опёрся на трость.
— Вы один? — спросила Яна. — А супруга где?
— Вера в магазин ушла. Я вышел её встретить, сел в лифт — и вот. — Он кивнул на створки лифта.
Яна помолчала. Потом спросила:
— А давно вы вместе?
— Сорок три года. — Он помолчал, постучал пальцем по трости. — И всё благодаря маме.
— Как это? — спросила Яна.
Он посмотрел на неё, помедлил.
— Хотите, расскажу?
— Расскажите, — сказала она и прислонилась к стене лифта.
— Мне двадцать семь. Я тогда в институте работал. Приходит к нам в лабораторию новенькая. Из другого города приехала. Одна, с двумя мальчишками на руках — мужа бросила, тот запил. Худющая, бледная, кофта с чужого плеча. Я к ней с шутками — молчит. С комплиментами — отворачивается. Ребята в отделе прозвали её «Монашка». А я почему-то злился. Не на неё — на себя. Потому что она первая, кому оказалось плевать на мою внешность и мои подкаты.
— И что мама?
— Мы стояли с матерью у подъезда, разговаривали. Она мне как раз про очередную девушку, с которой вчера меня встретила, говорила — что она мне не подходит. Вообще мама у меня с характером была — никто из моих подружек ей не нравился: мать ни одну не принимала. И в этот момент идёт новенькая из лаборатории, с двумя мальчишками. Я поздоровался.
Мать спрашивает: «Кто это?» — «Сотрудница новая». — «Нравится?» — «Слишком гордая. Я к ней подкатывал — отшила». — «Умная?» — «Учёную степень в двадцать пять получила».
Мать замолчала, смотрит. Потом говорит: «Слабо на ней жениться?»
— А вы?
— А я подумал: отшила меня, мать её хвалит, весь отдел зубоскалит. Неужели и правда — слабо? Говорю матери: «Раз она тебе нравится — завтра сделаю предложение».
Николай Георгиевич хмыкнул.
— На следующий день купил кольца — тоненькие, каких в магазине наскребли. Цветов нарвал в палисаднике у дома. Пришёл в лабораторию при всех, встал на колено. Она покраснела — вся, до корней волос. Спросила: «Не шутите?» — «Нет». Посмотрела на меня долго. И сказала: «Хорошо».
— А мама?
— Мама в тот же вечер куда-то позвонила. Назавтра к пяти часам всё было готово. Расписались в маленьком загсе на Петроградской. Свидетелями — два лаборанта. Потом мы забрали её мальчишек — старшему четыре, младшему два. Поехали в ресторан «Ленинград» на отцовском ЗИМе.
Лифт дрогнул, зажужжал — заработал.
— Сорок три года прошло. — Николай Георгиевич поднялся, поправил воротник. — Через год после свадьбы я защитил кандидатскую. А диссертация вышла такая, что учёный совет рекомендовал сразу к докторской приступить — случай редкий.
— Мама? — Он усмехнулся. — Она Вере потом спасибо говорила. Постоянно. Потому что я, балбес, только после свадьбы человеком стал. А они с первого дня поладили. Вера маму не боялась. А мама, бывало, скажет: «Вера — не пустая». Я не понимал тогда, что значит «не пустая». А потом увидел: Вера с её мальчишками, с работой, с моими вечными дурацкими идеями — всё держит. И не жалуется. Они с мамой вместе на кухне чай пили, подолгу сидели. Меня выгоняли. Я потом спрашивал у матери: «Что вы там шепчетесь?» А она: «Женские разговоры. Не твоего ума дело».
— И Вера Павловна? Она знала, что мама вас надоумила?
— Знала. И спасибо ей говорила каждый год. До самой маминой смерти.
Лифт дрогнул, зажужжал, поехал. Двери разъехались на первом.
Николай Георгиевич вышел из подъезда. Во дворе, со стороны арки, показалась Вера Павловна — с авоськой, из которой торчала буханка и пучок зелени. Он поспешил к ней навстречу.
Яна вышла следом, остановилась у крыльца. Николай Георгиевич подхватил Верину авоську, она поправила ему воротник, он что-то шепнул — и она рассмеялась, прижалась к плечу. Потом они повернулись и вошли в подъезд.
Дворник дядя Коля отгребал листву у скамейки, крякнул:
— Ишь, голуби. Вместе под сто двадцать, а всё за руки. Повезло мужику.
Яна хотела возразить — не повезло, выбрали. Но не стала.
Постояла ещё минуту, глядя на закрытую дверь подъезда. Подумала: «Вот бы и нам с Витькой так — до седин и чтоб за руки».
Достала телефон, набрала мужа.
— Ты где?
— Подъезжаю.
— Иду.