Апрельской акварели краски
Нежны, воздушны и прозрачны.
То юности беспечной праздник
ВертИт, шумит и вечно дразнит
Несбывшимся...
И неизбежный
Угрюм-свинцовый подмалёвок
Проступит сквозь покров небрежный.
Рукою твёрдою любовно
Багрово-черным наливая стакан,
Наполовину полный.
Не бойся жизни, друг мой милый!
И смерти не страшись, не стоит.
Всё-всё на свете дарит силы.
Всё-всё лелеет и покоит.
«И, возможно, — продолжала она, молниеносно облизываясь своим страшным раздвоенным языком, — возможно, что есть и быть съеденным — в конце концов, одно и то же» (с)
Neverland
Ветер. Здесь всегда ветер. Пологий холм закинут муаровым покрывалом серебристо-зеленой травы, покорной тугой силе бесконечного воздушного потока. Мертвый мальчик лежит на склоне холма, лежит долгие-долгие годы, запрокинутая темноволосая голова, пустые глазницы, раскинутые высохшие руки, лохмотья одежды, выбеленные солнцем, почти не прикрывают наготу уже совсем бесплотного тела и разорванную грудь. Мертвый мальчик ждет.
Каждую ночь было страшно. Детский ужас, боязнь темноты, иррациональная вера в населяющие густое пространство мрака кошмары, овеществленные непослушным разумом, почти реальные, тошнотворно-ужасающие именно этим «почти». Любая недосказанность сильнее определенности, как темнота сильнее света. Она – темнота – конечна, не имеет градаций, не имеет предела, не поддается вычислению, неуправляема, она торжествует, сминая сознание, подчиняя себе все и вся. Свет силен действием, тьма – инертностью и незыблемым покоем смерти.
Она с детства боялась незашторенных ночных окон. Постоянное напряженное ожидание кого-то или чего-то, притаившегося там, за тонкой преградой бликующего стекла, за невесомой пленочкой, хрупкой и предательской, кого-то или чего-то неустанно ждущего своего часа. Как почти все детские страхи, этот остался с ней навсегда – чуть съежившийся, усохший, словно дух-хозяин, в которого перестали верить, но живой, непобедимо живой под слоем нелепого жизненного опыта, наносных чуждых истин, принятых на веру, под слоем наигранной уверенности и психологической вивисекции сознания.
Окна были врагами, пособниками темноты и торжествующей ночи. И она сама не понимала, что заставляло ее каждый раз с внутренней противной дрожью отводить плотные шторы и вглядываться в ночной сад, обмирая и скатываясь на грань обморочного безумия. Хотя нет – понимала.
Темнота вызывала на поединок, звала настойчиво, терпеливо, у нее было огромное количество времени, у нее была вечность. Она ждала с самого рождения девочки и была уверена, что рано или поздно дождется.
Женщина, когда-то бывшая этой девочкой, не знала, уверена ли темнота в победе, смутно догадываясь, что это понятие просто чуждо силе, которую темнота олицетворяла и каковой являлась. Что знает о победе и поражении жизнь? Или смерть? Абсолютам абсолютно всё равно. Когда нет целеполагания, нет и понятий «правильно – неправильно», они пусты по своей сути, конечны и нелепы и ничего не означают, как указатели в пустыне. Только люди наполняют их своими желаниями, претензиями, видимостью смысла, страхами и надеждами.
Она каждый день жила одной, обычной, простенькой женщиной, без особых желаний и амбиций, но к наступлению ночи в ней пробуждалась другая она – испуганная, почти больная от постоянно гложущего страха и ожидания, неприметная, как и дневная, но в отличии от той – названная жертва.
Мальчик приходил к ней во сне постоянно, сколько она себя помнила. Это были разные сны – веселые и страшные, цветные и черно-белые, наполненные стремительно сменяющими друг друга картинками и тягуче-неспешные, словно струя меда, текущая из опрокинутой бутылки. Они были разными, но никогда не были скучными. И когда она просыпалась, сон оставался по ту сторону реальности, однако никогда не расплывался и не исчезал дрожащим миражом – он был вещественнее окружающего и гораздо более властен над ней, чем явь.
Мальчик рассказывал ей о том, что она может и умеет. Например о способности летать. Или об умении разговаривать с камнями. Или о буйном ветре, которым и была она – маленькая испуганная отважная девочка.
Она спрашивала, как его зовут, изредка, не потому, что действительно хотела это знать, а потому что так было принято там. Мальчик смеялся и отвечал, что имя не значит ровным счетом ничего. Ни его имя, ни ее, как и вообще любое имя. Ты можешь выбрать себе название, говорил он, но ветер не станет водой, если даже все люди мира условятся называть его так. Ветер – всегда ветер.
Во сне было много интересного и непонятного и единственного, чего там не было никогда, это темноты. Стоило девочке лечь в постель в своей темной детской и закрыть глаза, чтобы не видеть ночь, как под веками мгновенно расцветал солнечный мир. Мальчик встречал ее, и они бежали навстречу ветру, который наполнял их волосы, глаза, рты, проникал в самое сердце, унося реальные страхи и нагоняя страхи игрушечные, понарошечные, которыми было интересно бояться.
Так продолжалось из ночи в ночь, год за годом, девочка росла, но во сне оставалась такой же, как мальчик. Она никому не рассказывала о своих снах, никому, никогда. Мальчик не просил ее об этом, она знала сама, чувствовала всем существом, что нельзя поделиться этим миром ни с кем.
И вот однажды она стала взрослой. Не очень-то подходящее слово – однажды, только все произошло действительно внезапно. Возможно, взрослость настигает людей в тот миг, когда они испытывают неодолимую тягу к другому человеку.
Кто-то называет это любовью, кто-то страстью, кто-то просто боязнью одиночества или смерти – все это не имеет значения, как не имеют значения имена и названия. Главное тут то, что человек бесповоротно вырастает, плененный собственными желаниями и чувствами. И сны, и мечты больше не властны оградить его от темноты. Наступает ее время, час ее безоговорочного торжества. И дело не в детстве, которое уходит – что детство? Жестокая, смутная и тяжелая пора для многих и многих. Время, когда нет еще слов растолковать окружающим взрослым, какие сложные и тягостные отношения тебя с темнотой и беспокойными комнатными тенями, с оконными стеклами, на которые облокачивается, наваливается густая, тягучая уличная ночь, чтобы вести свои страшные разговоры с ночью домашней, вроде как привычной и прирученной, но такой же опасной и предательской. Не было взрослых слов и у девочки. Они ей были и не нужны, потому что у нее был мальчик.
Девочка стала девушкой, потом женщиной, захотела принадлежать другому человеку, поверила, что он сможет защитить ее от всего странного и непонятного, сможет заслонить от мира. Поверила и навсегда покинула страну ветра, где остался её мальчик.
Ей больше не снились сны, и она постепенно забыла, что умеет летать и дышать дождем, умеет лепить облака и просачиваться в песок, словно ручей. Она всё забыла. Кроме страха темноты.
Жизнь текла, словно песок в колбе часов, иногда замедляясь, иногда ускоряя бег – все было обычно, привычно и даже радовало своим постоянством и неоспоримой материальностью.
А потом пришло время боли. Предательство, обманутые надежды, невыносимость обыденного страдания – всё как у всех, да и почему должно было быть иначе? Бывшая девочка пыталась справиться сама, потом хотела найти помощь у людей, казавшимися близкими и родными, потом пришла очередь врачей с таблетками, инъекциями счастья и душеспасительными разговорами.
И тогда, в одну особенно темную и одинокую ночь она вернулась в страну ветра. Мальчик встретил ее и взял за руку, и она заплакала так, как не плакала уже давным-давно – боль покидала ее, уходила в песок вместе с горькими от лекарств слезами, ветер развеивал ее черно-серую плоть, боль оплывала, как Голем и развоплощалась навсегда.
Они долго разговаривали с мальчиком и долго молчали. Гуляли и лежали на шелковом холме и птицы плавали в их глазах, распахнутых миру без темноты.
– Мне пора, – сказала девочка и снова заплакала. Теперь слезы не уходили в землю, а становились свинцовыми шариками, наполняли беспомощно подставленные неизвестно зачем ладони, она смотрела на мальчика и ждала, ждала…
– Ты можешь остаться здесь. Остаться со мной.
– Навсегда?
– Навсегда.
– Но так не бывает!
Девочка произнесла слова из той жизни, и лицо мальчика исказилось, словно отражение в чистой глади пруда, разбитое брошенным камнем:
– Не говори так! Никогда не произноси здесь этих слов! Они – ключи от двери в страну ветра и одновременно оружие темноты, понимаешь? Темнота ждет их, ждет всегда, она явится, вооруженная, и мне придется плохо.
– Но что она может? – задавая этот вопрос, девочка знала ответ. Ей просто хотелось услышать, что всё не так страшно. Как и любому человеку, как взрослому, так и не очень. Любому…
– Она может всё… Останься со мной и ты больше никогда не встретишься с нею.
Мальчик смотрел ей в глаза, смотрел настойчиво и пристально, и девочке впервые со времен детства стало страшно рядом с ним. Что-то двигалось и свивалось в глубине этих знакомых глаз, словно зачарованная змея разворачивала кольца, готовясь к броску, неспешно и неотвратимо.
Он протянул к ней руки и девочка, отпрянув, бросилась бежать, бежать сама не зная куда, задыхаясь от неведомого прежде ужаса и боясь оглянуться.
Мальчик кричал ей вслед что-то о боли, темноте, предательстве, слепоте и глупости, но ветер свистал, как пират, стегал по ногам воздушным кнутом, отвешивал оплеухи и поддавал пинков – ветер больше не был девочкой, и она не была ветром. Она бежала, бежала как сумасшедшая, бежала в объятия темноты…
Женщина очнулась на больничной койке, чувствуя тяжелое от боли тело, пропитанное лекарствами, чувствуя страх и беспомощность и слыша вой одиночества. «Почему я не осталась с ним? – думала она, – почему я не поверила?»
«Потому что так не бывает. – Отвечала темнота, бесстрастная и бесконечная. – Потому что нельзя жить снами и мечтами, потому что ты принадлежишь этому миру».
Женщина хотела заплакать, но глаза были сухи и саднили. Она попыталась опереться на кровать, чтобы повернуться, ладонь ее разжалась, и по полу раскатились тяжелые свинцовые шарики.
2017 год.
Ставрополье. Ногайские степи.