Перед тем как двери лифта открылись, Диоген быстро сказал, не глядя ни на кого:
— Так. По-быстрому прошвырнёмся, посмотрим, кто тут есть, и обратно наверх. Мне в эти глубины и в лучшие времена не хотелось.
Лифт мягко дёрнулся и остановился.
Двери разъехались.
И все, кто стоял внутри, невольно замерли.
Перед ними открылось огромное пространство, больше похожее не на подвал, а на целый подземный город. Потолок терялся где-то высоко во тьме, откуда лился ровный белый свет. Внизу тянулись широкие проходы, ряды секций, стеклянные перегородки, металлические стеллажи, тележки, ящики, лотки, стойки с инструментами, шкафы с маркировкой, кабели, трубы, лестницы, погрузчики и указатели, мигающие над перекрёстками, словно в аэропорту.
Здесь кипела жизнь.
Слева тянулся сектор электриков — с бухтами проводов, щитками, катушками, лампами и людьми в серой форме, над которыми, точно искры, мельтешили маленькие сухонькие духи с длинными пальцами и медными глазами. Они юрко ползали по кабелям, что-то подкручивали, шипели друг на друга и время от времени с гордостью исчезали в распределительных коробках.
Чуть дальше виднелся сантехнический блок — ряды труб, вентилей, прокладок, тяжёлых ключей. Там среди крепких мужчин в комбинезонах копошились другие существа: низкие, круглые, мокроватые, с лягушачьими повадками и невероятно деловым видом. Они сидели на трубах, слушали их, будто врачи пульс, и временами довольно кивали, если внутри ничего не булькало лишнего.
Справа раскинулся целый зелёный сектор — оранжереи, стеллажи с рассадой, ящики с землёй, лампы, влажный тёплый воздух. Там работали садовники, а между горшками и под листьями шмыгали совсем уж мелкие духи — тонкие, как тонкие палочки, зеленоватые, с глазами-семечками. Они обнимали стебли, шептали что-то росткам, поправляли листья и с обидой косились на каждого, кто наступал не туда.
Дальше тянулись хозяйственные службы, клининг, ремонтники, кладовщики, плотники, стекольщики, маляры, люди, отвечающие за мебель, за вентиляцию, за свет, за воду, за всё то, что наверху никто не замечал, пока оно работало.
И среди людей повсюду сновала мелкая нечисть.
Какая-то была похожа на недокормленных домовых, только в касках и с отвёртками. Какая-то — на крохотных, ворчливых духов очага, которых в разных краях звали по-разному, но все они одинаково не терпели сквозняков, пыли и чужих рук в своих запасах. Здесь были и амбарные помощники, и припечники, и банные шептуны, и маленькие духи кладовых, и такие, которых Нарэк вообще не видел за четыре года работы. Их разнообразие было огромным — у мордвы, у чувашей, у горцев, у северных народов, у кого угодно, лишь бы они отвечали за порядок, тепло, запас, сухость, чистую тряпку, исправную задвижку и чтобы в доме ничего не развалилось.
Все они были при деле.
Никто не бездельничал.
И именно это потрясало больше всего.
Это был не подвал. Это было огромное, гудящее подземное сердце корпорации, где на людей ложилась тяжёлая работа, а на мелкую нечисть — вечная, незаметная возня, без которой любая большая махина встала бы уже к обеду.
Антон Алексеевич стоял шагах в двадцати от лифта со своей проверяющей группой, с папкой в руках, прямой, собранный, сосредоточенный, и что-то записывал, пока перед ним начальник хозяйственного блока — плотный мужчина с усталым лицом — пытался одновременно отвечать на вопросы и не наступить на маленькое мохнатое существо, тащившее по полу гайку размером с собственную голову.
Для Антона Алексеевича это, разумеется, были просто люди, просто сотрудники, просто службы эксплуатации.
Для остальных — зрелище было совсем другим.
Нарэк замер с таким лицом, будто не мог решить, восхищаться ему или креститься.
Гоша только коротко выдохнул через нос, как человек, который знал, чего ожидать от подвалов.
Светлана Ивановна машинально поправила волосы.
Наталья Михайловна сжала губы.
Наталья Викторовна пробормотала:
— Господи... да это же целая подземная цивилизация.
Елена Владимировна просто стояла открыв рот.
А Диоген, глядя на всё это, помрачнел ещё сильнее и тихо сказал:
— Быстро не получится.
Все молча потянулись за Антоном Алексеевичем.
Он шёл уверенно, чётко, с папкой под рукой, будто перед ним не живой организм подземного уровня, а обычный объект проверки. И сразу начал работать.
— Так, — остановился он у первой секции, — почему журнал учёта ведётся от руки?
Рабочий поднял на него усталый взгляд.
— Потому что компьютер тут сдох три дня назад.
— Почему не заменили?
— Потому что заявка висит.
— Почему висит?
Рабочий медленно вдохнул. Сдержался. Ответил.
— Потому что её никто не утвердил.
Антон Алексеевич сделал пометку. Не глядя на него.
— Нарушение.
Люди косились. Недобро. Но отвечали. Потому что бейдж. Потому что проверка. Потому что так надо.
Нечисть реагировала иначе.
Где-то за спиной тихо шепнули. Где-то воздух на секунду потемнел. Один мелкий дух у труб злобно скривился и уже, кажется, собрался что-то сделать — может, сглазить, может, мелкую пакость подкинуть, а может, и вовсе наслать лёгкое недомогание, чтобы проверяющие поскорее убрались.
Но взгляд его упал на бейдж.
Тот едва заметно вспыхнул — невидимым, нечеловеческим огнём. Никто из проверяющих этого не увидел. А вот дух получил короткий, но очень ощутимый щелчок в лоб — такой, что он аж присел. Его магия, едва успевшая сформироваться, растворилась в воздухе, не долетев до цели.
Дух обиженно фыркнул, резко отвернулся и с удвоенным рвением занялся своими трубами, делая вид, что ничего не произошло.
Диоген шёл молча.
Он смотрел по сторонам. Не вмешивался. Не язвил. Не комментировал. Просто шёл.
И в этом молчании было что-то странное.
Он уважал их. Этих людей. С руками в мазуте и химии. С лицами уставшими. С привычкой работать, а не говорить.
Потому что сам периодически, за свою долгую, очень долгую жизнь, строил. Таскал. Добывал. Выживал. Только голые руки, ноющая спина и надежда, что к вечеру будет ужин.
Конечно, легче стало, когда он познакомился с Сократом. Послушав его, он понял: истинное призвание Баюна — философия. Сиди, рассуждай, иронизируй, загораживай царям солнце. В общем, живи красиво. Правда, как выяснилось, философам в разные времена тоже приходилось копать и строить. Потому что даже самый глубокий мыслитель может попасть в немилость — либо к властям, либо к богатым родственникам, либо по собственной глупости к сильнейшим магам мира.
А Сократ, кстати, в молодости каменотёсом работал. Диоген иногда думал: может, потому они с Сократом так хорошо понимали друг друга, что оба знали, почём фунт раствора. И оба в итоге пришли к тому, что лучше всего сидеть и разговаривать. Но перед этим им пришлось немало попотеть.
Он чуть прищурился, глядя, как один из рабочих подтягивает кабель. И тихо, почти себе под нос, пробормотал:
— Нормально делает…
— Кто? — не удержалась Наталья Викторовна.
— Человек, — коротко ответил Диоген. И больше ничего не добавил.
Мужик у компьютера, который «висит», работал в отделе ландшафтной биоинженерии и фитоклиматического контроля. Но сам он, как и все здесь, называл свой отдел проще — «Зелёные лёгкие».
После того как Антон Алексеевич закончил с компом, он огляделся по сторонам.
Но из-за кустов, пышных пальм, лиан и двухметровых фикусов, стоящих тут же прямо в промышленных кадках, он не мог разглядеть ровным счётом ничего.
— А где остальные сотрудники? — спросил он, поворачиваясь к мужику.
Тот ехидно улыбнулся и махнул рукой куда-то вглубь, в самую чащу зелени.
— В компостной яме. Сортируют навоз.
— Это же прошлый век, — поморщился Антон Алексеевич, делая пометку в блокноте. — Почему не автоматизировано?
— Так навоз, он разный, — хитро прищурился мужик. — Перегной, свежак, листовой грунт. Автомат не отличит. А наши за пять минут разложат по кучкам, для каждого растения отдельно. Только вот… — он окинул взглядом идеально выглаженный костюм Антона и ухмыльнулся, — вас проводить? Там, правда, неприятно пахнет. Боюсь, костюмчики на вас так сидеть не будут.
Антон Алексеевич задумался. Перспектива лезть в компостную яму в этом костюме его не вдохновляла. Но и оставлять без проверки целый отдел…
Птицы зашептали, стараясь перекрыть друг друга:
— Антон Алексеевич, ну что там проверять? Всё и так в порядке. Посмотрите, здесь всё чистенько, красиво. Люди не боятся грязной работы — это же похвально!
— Да и вообще, у нас ещё наверху тридцать шесть этажей, — добавила другая. — Столько всего интересного! А тут… ну, компостная яма.
— Может, ограничимся документами? — подала голос третья. — Или просто отметим, что отдел функционирует.
— Нам ещё столько всего надо проверить, — тихо, но настойчиво заключила четвёртая. — Время — деньги.
Антон Алексеевич переводил взгляд с одной на другую. Подозрительно. Но логика была железная: тридцать шесть этажей впереди, а компостная яма… в конце концов, не навозом единым.
— Хорошо, — наконец сказал он. — Идём дальше.
***
Кабинет психолога. Гриша сидит за столом, перебирает бумаги.
В дверь стучат. Коротко, нерешительно.
— Войдите.
Дверь открывается, и в кабинет входит мужчина. Крепкий. Коренастый. С лицом, которое, кажется, не привыкло выражать эмоции. Руки лопатами. Взгляд тяжёлый, но не злой. Скорее усталый. Одет просто: свитер, потёртые джинсы, ботинки, которые видели всякое .
Он останавливается на пороге, оглядывает кабинет. Задерживает взгляд на мухоморе в углу. Хмыкает. Проходит и садится в кресло. Без приглашения. Сразу — на «ты».
— Здарова, — говорит он. — Николай Николаевич. Коля.
Гриша кивает.
— Добрый день. Что привело?
Коля вздыхает. Смотрит в сторону.
— Жена. Узнала, что тут психологи бесплатные. Говорит: «Сходи, Коля, устаёшь ты». Ну я и пришёл.
— И устаёте?
— Да не знаю я, — пожимает плечами. — Я в эти ваши штучки не верю. У нас, у овёртышей, не принято про себя рассказывать.
— Овёртышей?
Коля смотрит на него как на дурака.
— Ну да. Медведи мы. Оборотни. В лесу живём. Ты чего, первый раз овёртыша видишь?
Гриша выдерживает паузу.
— В кабинете — да.
Коля хмыкает. Одобрительно.
— Ладно, давай. Что делать-то надо?
— Рассказывать. О себе, о том, что беспокоит.
— А если не хочу?
— Тогда посидим молча, — спокойно говорит Гриша. — Но жене скажете, что всё прошло на отлично.
Коля смотрит на него. Долго. Потом усмехается.
— Хитрожопый.
Пауза. Коля ёрзает в кресле. Гриша чуть наклоняется вперёд.
— Давайте попробуем одну штуку.
— Давайте, — соглашается Коля, уже с интересом.
— Тест.
— Какой ещё тест?
— Роршаха.
— Это где кляксы?
— Да.
— Ну давай.
Гриша показывает первую карточку.
— На что похоже?
Коля прищуривается.
— На стейк. Сочный. С кровью.
Гриша делает пометку. Следующая карточка.
— А это?
— О! Гамбургер. Такой, нормальный. Чтоб котлета была.
Третья.
— А это?
— Утка. Запечённая. — Он даже улыбается. — Моя жена так делает… с апельсином, с яблочками. На секунду в кабинете становится теплее. — У неё рецепт свой, — добавляет почти гордо.
Гриша кивает. Следующая карточка.
— А это?
Коля наклоняется ближе.
— Это… самогон. Домашний.
— Почему?
— Форма правильная. — Пауза. — И когда его достаёшь… холодный, прозрачный… Он на секунду закрывает глаза. — Ммм.
Гриша аккуратно откладывает карточки.
— Николай Николаевич. Вы сегодня завтракали?
Коля замирает. Потом смущается.
— Да если честно… нет. Переволновался. К психологу всё-таки.
Гриша кивает.
— Тогда договоримся. В следующий раз вы приходите сытым.
— Это важно?
— Очень. Вы сейчас не только уставший. Вы ещё и голодный.
Коля смотрит на него. Думает. Кивает.
— Логично.
Некоторое время молчат.
— Так, — говорит Гриша. — Вы сказали: жена считает, что вы устаёте. От чего?
Коля вздыхает. Отводит взгляд. Говорит нехотя, будто вытаскивает из себя слова:
— Раньше как было… Я один. На себя работал. А тут… начальником поставили. Люди.
— Много людей?
— Слишком.
Пауза.
— Молодёжь пошла… — машет рукой. — Вы меня извините, но одни…
— Не самые сообразительные, — мягко подсказывает Гриша.
— Во! — оживляется Коля. — Вообще не самые! Приходит. Говорит: «Дайте мне новую машину». А я ему: «Ты старую-то понимаешь?» А он не понимает. Вы ему скажите: что у тебя в двигателе? — Он не знает! — Коля подаётся вперёд. — Понимаете? Не знает!
— А что должен знать? — спокойно уточняет Гриша.
Коля оживляется:
— Ну как что! Двигатель — это не просто «едет». Там цилиндры, поршни, коленвал, впуск, выпуск, топливная система, форсунки. Это же сердце! — Он стучит себя по груди. — Слушать надо! По звуку, по вибрации, по запаху!
Пауза.
— А они? Диагностика им покажет. «Компьютер скажет». — Передразнивает. — Фыркает. — Компьютер скажет… А ты сам где?
Гриша кивает.
— Вам важно, чтобы человек понимал.
Коля смотрит на него с уважением.
— Конечно. Раньше водитель по стуку мог понять, где что. — Он замолкает. — А сейчас… Права купил и уже водила.
— И это вас злит?
Коля молчит.
— Честно. Не злит. Бесит.
— А что вы с этим делаете?
— Ничего. Работаю. Ору иногда.
— Помогает?
— Нет.
— Раньше, если нерадивый попадался, — он смотрит на свои руки, — я ему голову откусывал. И всё. Порядок.
— А сейчас?
— А сейчас — корпоративная этика! — почти сплёвывает. — Нельзя. Тьфу.
Гриша кивает. Не осуждает.
— И при этом, — продолжает Коля, — у каждого из них свой психолог. Они мне такими словами говорят… «границы», «самоценность»… И они в это верят! У каждого свой мир.
— А вас это раздражает?
— А как иначе? — Коля подаётся вперёд. — Если каждый в своём мире — кто работать будет? Машину надо чувствовать. А не себя только.
Гриша молчит. Даёт ему говорить.
И Коля начинает.
— Я 225 лет живу. Мы по четыреста живём. — Голос становится тише. — Я ещё первые машины видел. С людьми дружил. Учился. Разбирал. Собирал.
Пауза.
— В войну водил. На войне я немцев не убивал, — Коля говорит это с достоинством. — Если видел, что он к технике хорошо относится — оставлял. А технику себе забирал. У них, знаешь, какая техника была? Зверь! Я им говорю: «Что ж ты, немчура, сидел бы у себя дома, в машине своей ковырялся, а ты к нам полез».
— А после войны?
— После я на БелАЗе работал, — Коля почти улыбается. — Знаешь, что такое БелАЗ? Это махина! Не машина — дом на колёсах. Я его чувствовал. Он меня слушался. Мы с ним… — замолкает, смотрит в окно.
— Тогда техника живая была. И люди.
— А сейчас?
Коля резко возвращается.
— А сейчас они не чувствуют. Вот от этого я и устаю. — Смотрит на Гришу. — Не от работы. От людей.
Гриша кивает. Очень спокойно.
— Похоже, вы не устали работать. Вы устали объяснять.
Коля смотрит на него. Долго. Медленно кивает.
— Да. И держаться.
— Это тяжело, — говорит Гриша.
Коля выдыхает. Как будто чуть легче.
— И что делать? — спрашивает он.
Гриша отвечает спокойно:
— Для начала — не доводить себя до состояния, когда хочется откусывать головы.
— А если уже? — спрашивает Коля почти шёпотом.
— Тогда вспоминайте, что вам 225 лет.
— Это вы к чему?
— К тому, что вы сильнее этой системы. Вы в ней — не потому, что не можете уйти, а потому что выбрали остаться.
Коля молчит.
— Я не предлагаю вам стать мягче, — продолжает Гриша. — Я предлагаю вам иногда давать себе отдых. Не от работы. От них.
— Как?
— Например, выезжайте в лес. В своём обличье. Побудьте медведем. Хотя бы на пару часов.
— Я так иногда делаю, — тихо говорит Коля.
— И как?
— Легче становится.
— Вот и продолжайте.
Коля молчит. Смотрит в пол.
— А они так и останутся долбо*бами? — спрашивает вдруг, поднимая глаза.
Гриша улыбается.
— Скорее всего. Но может быть, некоторые перестанут.
— Это вы про что?
— Про тех, кому повезёт попасть к вам в отдел. Кто захочет учиться. Кто увидит, что вы — не просто начальник, а живая легенда.
Коля фыркает.
— Легенда, которая не откусывает голову, потому что умнее. И добрее. Хотя и не хочет в этом признаваться.
Коля смотрит на него. Долго. Потом качает головой.
— Хитрожопый, — повторяет он, но уже без прежней жёсткости.
Они молчат.
— Ладно, — Коля поднимается. — Пойду я.
— До свидания, Николай Николаевич.
— Коля.
— До свидания, Коля.
Коля уже у двери. Оборачивается.
— В следующий раз… можно я не буду на эти кляксы смотреть?
— Можно.
Коля кивает и выходит.
Дверь закрывается.
Гриша смотрит на мухомор.
— Ну что, — говорит он, — ещё один, кто устал от людей, но готов их учить. Если, конечно, не откусит голову раньше.
Мухомор молчит.
Гриша открывает планшет, пишет:
«Клиент: Харитонов Н.Н., овёртыш. Проблема: усталость от людей, конфликт поколений, невозможность использовать традиционные методы воспитания (откусывание голов). Прогноз: при условии сохранения баланса между работой и лесом — стабильный. Рекомендовано: продолжать учить тех, кто хочет учиться».
Он закрывает планшет и улыбается.
За окном вечереет. В кабинете тепло и тихо. И где-то далеко, за городом, в старом доме, который строил своими руками, Коля, наверное, когда уже будет ужинать. И жена спросит: «Ну как?». А он помолчит. Потом скажет: «Нормально». И это значит — всё.
***
После оранжерей они двинулись дальше, и вскоре коридор вывел их в царство хлорки, стерильной чистоты и бесконечных стеллажей с разноцветными тряпками, вёдрами и швабрами.
Клининг.
Здесь пахло чистотой. Буквально. Воздух был такой свежий, что, казалось, его только что разлили по бутылкам и продают в магазине здорового питания.
За длинной стойкой, напоминающей ресепшен в хорошем отеле, стояли женщины. Самые обычные, на первый взгляд. В опрятной форме, с аккуратными причёсками и бейджиками, на которых значилось что-то вроде «Старший смены», «Специалист по распределению инвентаря», «Эксперт по контролю качества». Они не мыли полы. Они управляли процессом.
Перед ними на столешнице были разложены планшеты, на стене висела огромная схема этажей с разноцветными маркерами, а в углу тихо гудел принтер, распечатывая накладные.
Рядом с женщинами копошилась нечисть. Мелкая, шустрая, вся в деловых жилетках. Она тоже не мыла — она распределяла. Маленькие существа с цепкими пальчиками сортировали тряпки по цветам, упаковывали вёдра, подписывали тележки и с важным видом куда-то их увозили.
Но главное впечатление производили не они.
А женщины.
Потому что, когда Антон Алексеевич подошёл к стойке и начал задавать вопросы, выяснилось, что каждая из них знает нормативы Роспотребнадзора лучше, чем любой проверяющий из самого Роспотребнадзора.
— Концентрация дезинфицирующего раствора? — с лёгкой улыбкой переспросила одна из них, поправляя бейджик с надписью «Людмила». — 0,02% для текущей уборки, 0,05% для генеральной. Кратность обработки поверхностей — каждые два часа в местах общего пользования. И да, мы ведём журнал, всё по форме.
Антон Алексеевич открыл рот, чтобы задать следующий вопрос, но Людмила его опередила:
— И если вы спросите про ветошь, то она используется только одноразовая, либо прошедшая авто лавирование. Смену цвета мы проводим согласно зонам: красный — для санузлов, зелёный — для пищеблоков, синий — для коридоров.
Антон Алексеевич закрыл рот. Потом открыл снова.
— А как вы…
— Норматив 1080, — продолжила Людмила. — Приказ Минтруда. Актуален с поправками прошлого года.
Она говорила это так буднично, будто обсуждала погоду. Антон Алексеевич машинально сделал пометку в папке и перевёл взгляд на другую женщину.
Та, представившись «Светланой Петровной», тут же включилась в беседу:
— У нас внедрена система микробиологического мониторинга. Каждую неделю — смывы с поверхностей. Результаты в электронном журнале. Доступ к нему, разумеется, только у ответственного лица.
— А если внеплановая проверка? — спросил Антон Алексеевич.
— Мы готовы к ней в любое время суток, — с лёгкой улыбкой ответила Светлана Петровна. — У нас всё по полочкам. Буквально.
В этот момент разговор переключился на современные лайфхаки. Одна из женщин, молодая, с быстрыми глазами, начала рассказывать про новые микро фибровые салфетки с серебряным напылением:
— Они убивают бактерии без химии. Экологично. Дорого, но окупается за счёт сокращения расходов на дезинфекторы.
— А мы для стеклянных перегородок используем специальные скребки с поворотной ручкой, — подхватила другая. — Экономия времени — сорок процентов. При этом качество выше, чем у обычной швабры.
— И самое главное, — добавила третья, — мы перешли на бесконтактную систему выдачи инвентаря. Каждый сотрудник сканирует бейдж, система определяет его зону ответственности и выдаёт ровно то, что нужно. Без перерасхода.
Антон Алексеевич что-то записывал, но всё чаще смотрел на женщин с недоумением. Они не просто знали свою работу — они её обожали. Говорили о тряпках с таким восторгом, будто обсуждали новые модели смартфонов.
— А как вы…
— Всё просто, — перебила его Людмила. — Мы любим чистоту. Это наша страсть. Можете записать: «Относится к работе с фанатизмом».
Антон Алексеевич записал.
Птицы, которые до этого тихо перешёптывались, вдруг заметили, что Наталья Викторовна куда-то исчезла.
— А где… — начала было Наталья Михайловна.
— Она, кажется, осталась у стойки с женщинами, — прошептала Светлана Ивановна.
Все оглянулись.
Та действительно стояла у стойки, склонившись над образцом новой микро фибровой салфетки. Её глаза горели. В них читался неподдельный, почти болезненный интерес.
— А она действительно убивает бактерии без химии? — спросила она, поглаживая ткань.
— До 99,9%, — ответила женщина с быстрыми глазами.
— А где купить?
— Мы закупаем у прямого поставщика. Можем поделиться контактами.
— Было бы замечательно, — прошептала Наталья Викторовна, и в её голосе послышалась такая искренняя благодарность, будто ей только что предложили вечную молодость.
Никто из проверяющих не заметил, как она осталась в этом отделе. Как её глаза продолжали гореть. Как она перебирала разноцветные тряпки, обсуждала концентрацию растворов и спорила о преимуществах скребков с телескопической ручкой.
Антон Алексеевич, собравшись с мыслями, наконец оторвался от своих записей.
— Так. Идём дальше.
И они пошли.
Все, кроме Натальи Викторовны.
Следующими были электрики.
Там было шумно. Ярко. И пахло горелым.
Над огромным экраном — то ли рекламным, то ли каким-то внутренним световым щитом — возились трое. Молодые. Крепкие. Сосредоточенные. Один держал панель, второй копался в схеме, третий что-то проверял на тестере.
И, как назло… Все трое были красивыми.
Елена Владимировна остановилась. Замерла. И вдруг шагнула вперёд, забыв вообще, кто она и где.
— Ой, вы знаете… — она уже тыкала пальцем в схему, чуть наклоняясь так, чтобы свет падал на её волосы. — У вас тут реле сгорело. Вот это. Его менять надо.
Электрик поднял голову. Медленно. Очень медленно. С выражением человека, который уже слышал всё, но это — впервые.
— Что?
— Реле, — уверенно повторила она, и её голос стал ниже, почти мурлыкающим. — И вот здесь перегруз пошёл. Если вы сейчас схему вот так замкнёте — у вас опять выгорит.
Она провела пальцем по схеме, задержавшись чуть дольше, чем требовалось.
Тишина.
— Ты же сам знаешь, — добавила она мягко, глядя электрику прямо в глаза, — ты же электрик.
У одного реально отвисла челюсть. Второй перестал дышать. Третий просто смотрел на неё, как на инопланетный артефакт, и, кажется, забыл, зачем вообще взял тестер.
— Да-да, — тут же подключилась Светлана Ивановна, подходя ближе и вставая так, чтобы оказаться в центре их внимания. — И вот этот блок тоже. Его надо снять. Он уже «поплыл».
Она поправила волосы — жест, который выглядел небрежным, но был отрепетирован тысячу раз.
Электрики теперь смотрели на неё.
— Если вот здесь пере развести… — Светлана Ивановна провела рукой в воздухе, как будто рисовала схему, и при этом чуть качнула бёдрами, — всё стабилизируется.
Елена Владимировна сделала шаг ближе, почти касаясь плеча самого молодого электрика.
— А вообще, — её голос стал задумчивым, — у вас схема интересная. Я бы с удовольствием… изучила её подробнее.
Она стрельнула глазами так, что парень, кажется, забыл, как дышать.
Светлана Ивановна не отставала:
— У вас, наверное, руки золотые, — сказала она, глядя на второго электрика снизу вверх. — Такие мужчины сейчас редкость.
Он покраснел. Открыл рот. Закрыл.
Третий электрик, тот, что с тестером, вдруг выпрямился и с надеждой спросил:
— А вы… откуда всё это знаете?
Светлана Ивановна скромно опустила глаза. Улыбнулась той самой улыбкой, от которой у мужчин подкашиваются колени и просыпается желание строить дом, сажать деревья и растить сыновей.
— Я у бывшего научилась.
— У бывшего? — переспросил электрик с какой-то странной надеждой, будто услышал, что вакансия на его мечту всё ещё открыта.
— У бывшего мужа. Он был физиком.
Электрики переглянулись. В их взглядах читалось что-то среднее между уважением и желанием немедленно записаться на курсы повышения квалификации.
— А вы не могли бы… — начал было самый смелый, но его перебил Антон Алексеевич:
— При чём здесь схемы? Мы проверяем поведение сотрудников, а не проводку здания. — Он строго посмотрел на Елену Владимировну. — А где все остальные?
Все оглянулись.
Тишина.
— Гоша? — тихо сказал Диоген.
Гоши не было.
— А Гоша… — невозмутимо сказала Наталья Михайловна, — остался в секции у садоводов.
— Что?!
— Он увидел новый селекционный вид петунии, — пояснила она. — Сказал, что это чистая физика. Проводимость соков, прививочные углы, вектор роста… Я не запоминала, честно говоря. Он там что-то в блокноте рисовал и бормотал про коэффициент ветвления.
Нарэк дёрнулся.
— Я сейчас приведу!
И, не дожидаясь реакции, рванул в сторону теплиц.
— Так, — Антон Алексеевич нахмурился. — А где ещё одна ваша сотрудница?
Пауза.
— Ой, — всё тем же спокойным голосом сказала Наталья Михайловна, — она в клининге осталась. Ей какой-то новый лайфхак показали.
— Какой лайфхак?! — не выдержал он.
— Не знаю, — пожала плечами она. — Но очень увлекательный. С тряпкой. Кажется, они там обсуждали, как за две минуты оттереть маркер со стеклянной перегородки. Я не вникала, я ответственный сотрудник.
Антон Алексеевич закрыл глаза. Сделал глубокий вдох. Открыл.
— Вы понимаете, что ваши сотрудники… — начал он, но его перебили.
— А я, между прочим, на месте, — сказала Наталья Михайловна, выпрямляясь и демонстрируя блокнот. — С блокнотом. С ручкой. Как положено. Я вижу, вы там архиву минусы какие-то ставите… А мне, пожалуйста, поставьте плюс. Я не отхожу от своих должностных обязанностей.
Диоген, услышав про минусы, шагнул вперёд, выдернул папку у Антона из рук. Пробежал глазами. Выражение его лица менялось от недоумения до праведного возмущения.
— Ты чё, оборзел?! — возмутился он. — Мне столько минусов?! Я тут, можно сказать, добровольно по подвалам с тобой таскаюсь, а ты…
Светлана Ивановна, забыв про электриков, подбежала и заглянула через плечо.
— А мне за что?! — искренне возмутилась она. — Я вообще излучаю только любовь в этот мир!
— Да, — Диоген швырнул папку обратно Антону с таким видом, будто передаёт эстафетную палочку в забеге, который уже проигран. — Она может своей любовью кого угодно довести до инфаркта. Или до желания уйти в монастырь. Но минусы мне это перебор.
— Я просто фиксирую факты, — холодно ответил Антон Алексеевич, пряча папку под мышку и машинально делая шаг назад — на всякий случай.
Светлана Ивановна обиженно поджала губы, но промолчала. Она уже прикидывала, кому из электриков можно пожаловаться на жизнь, но те, кажется, дружно сделали вид, что срочно понадобилось перепаять что-то на другом конце цеха.
— Я сейчас приведу Наталью! — заявила Елена Владимировна и уже развернулась в сторону клининга.
— Стоять! — рявкнул Диоген так, что даже Антон Алексеевич вздрогнул. — Никто никуда не пойдёт! Я сам приведу. А то вы по дороге потеряетесь в разделе сантехников и пожарных.
Он обвёл всех строгим взглядом.
— Всем быть здесь и никуда от Антона Алексеевича не отходить. Антон, ты за них отвечаешь!
Антон Алексеевич, который в этот момент делал очередную пометку в своей папке, поперхнулся, поднял глаза и обнаружил, что Диоген уже скрылся в дверях клинингового отдела.
— Я? — переспросил он. — За них?!
— За них, — донеслось уже из-за двери.
Антон Алексеевич медленно перевёл взгляд на оставшихся. На Елену Владимировну, которая смотрела на него с лёгкой улыбкой и явно прикидывала, можно ли его просветить насчёт проводки. На Светлану Ивановну, которая уже открыла рот, чтобы рассказать что-то душевное про любовь. На Наталью Михайловну, которая с абсолютно невозмутимым видом записывала что-то в свой блокнот — судя по всему, список того, что она скажет Антону, когда он поставит ей минус.
Антон Алексеевич сделал глубокий вдох. Потом ещё один.
Нарэк застал Гошу увлечённо разговаривающим с духом среди петуний. Дух был маленький, зелёный, с усиками, похожими на тычинки, и он что-то быстро-быстро щебетал про подкормку и освещение, а Гоша кивал и делал пометки в своём блокноте.
— Ты в своём уме? — Нарэк схватил его за руку и потащил прочь. — Нам сейчас не до ромашек!
— Петуний, — автоматически поправил Гоша, не сопротивляясь, но на ходу оглядываясь на обиженно замолчавшего духа. — Ромашки — это другое семейство.
— Какая разница!
— Большая, — вздохнул Гоша, давая себя увести. И тут же, виновато, начал рассказывать: — Понимаешь, мама мечтает о цветнике из петуний. У неё на даче уже три года ничего не получается — то климат не тот, то почва не та, то рассада гибнет. А здесь, представляешь, они вывели новый сорт! Каскадное цветение, устойчивость к перепадам температур и даже к фитофторе. Я попросил черенок. Дух обещал отрезать.
Нарэк шёл и слушал, открыв рот. Для него в принципе цветы делились на четыре вида: розы , тюльпаны , мимоза (потому что их дарили девушкам на 8 марта) и все остальные, которые назывались просто «цветы». А Гоша… Гоша умудрялся при своей безумной работе, при этих подвалах, фронтах и магических аномалиях, ещё и интересоваться цветами. Серьёзно. С научным подходом.
— Ты вообще спишь когда-нибудь? — спросил Нарэк, когда Гоша закончил про систему полива.
— Сплю, — ответил Гоша. — Иногда. Но мама обидится, если я не привезу ей тот самый сорт. Она уже три года ждёт.
Нарэк ничего не сказал. Только покачал головой и ускорил шаг.
— Ладно, герой-цветовод, пошли. Там твоя физика без тебя уже, кажется, электриков с ума сводит.
— А что с ней?
— Елена Владимировна со Светланой Ивановной… — Нарэк запнулся, подбирая слова. — Консультируют. По схеме.
Гоша удивлённо поднял бровь.
— Они же в этом ничего не понимают.
— Они в себе уверены, — вздохнул Нарэк. — Это страшнее.
А тем временем Наталья Викторовна, укрывшись за высокими стеллажами в самом дальнем и укромном уголке клинингового отдела, с упоением снимала контент для своего блога «Я всё могу. Я всё умею».
Перед ней, поправляя накрахмаленный передник, с самым довольным видом давала интервью домовая в образе женщины-горничной — при параде, с метёлочкой наперевес и вдохновенным взглядом человека, который только что вывел формулу идеальной чистоты.
— …и главное, — вещала домовая в камеру, — после моего секретного метода любая, даже самая застарелая жирная пыль, просто не выдерживает и испаряется! А знаете, в чём секрет?
— В чём же? — с придыханием спросила Наталья Викторовна, поднося камеру ближе.
И в этот момент на весь экран в её телефоне появилась морда.
Чёрная. Огромная. С горящими жёлтыми глазами, в которых плескалось что-то такое, от чего кровь стыла в жилах даже у тех, кто тысячу лет не знал страха. Клыки, казалось, занимали пол экрана. Шерсть стояла дыбом. А из-за спины кота медленно поднимался пушистый хвост, похожий на змею, готовую к броску.
Наталья Викторовна от неожиданности прижала телефон к груди и прошептала заикаясь:
— Д-диоген Винсентович… вы плохо выглядите…
Кот медленно, очень медленно, прищурился.
— Знаешь, почему меня первый раз бабушка выкинула из дома на болота, на вольные хлеба?
— П-почему?
— Потому что я в подростковом возрасте передушил половину её гусей-лебедей. А они, между прочим, тоже не простые птицы были.
Он сделал паузу, и в этой паузе повисло всё — и холод из подземелья, и запах хлорки, и ледяной ужас.
— А ты, хоть и вещунья, но тоже птица. Вот я и думаю… не повторить ли мне тот опыт?
Наталья Викторовна взвизгнула так, что, наверное, услышали на верхних этажах, развернулась и кинулась бежать, забыв про телефон, про камеру, про свой идеальный кадр.
Кот повернулся к домовой. Медленно выпустил железные когти, которые с тихим звоном выскользнули из мягких лап.
Домовая с ужасом посмотрела на них, потом на кота, потом снова на когти. Пискнула — и ринулась под стеллаж, по дороге превратившись в маленькую, серую, очень испуганную мышь.
Не рассчитав траекторию, она со всего размаху ударилась головой об ножку стеллажа. На миг потеряла сознание. Потом тряхнула головой, пришла в себя и мгновенно скрылась во мраке.
Баюн проводил её взглядом, вздохнул и принял человеческий облик. Поправил ворот рубашки, снял невидимую пылинку с рукава, провёл рукой по волосам.
— Ну почему так нельзя с Антоном Алексеевичем? — с искренней тоской спросил он у пустоты. — Почему?
Ответа не последовало.
— Потому что человек, — сам себе ответил он. — Чёрт бы побрал эту корпоративную этику.
Он ещё раз провёл рукой по лицу, будто стирая остатки кошачьей морды, и неспешно направился к выходу.
Так они и ходили по отделам. Но теперь Диогену приходилось за всеми присматривать и то и дело одёргивать.
Вещуньи сканировали — на профпригодность, на богатырство, на ту самую искру, которую никто толком не мог объяснить. Но среди людей почти не было ведающих. А те, что были… не годились. Слишком старые. Слишком злые. Или наоборот , слишком пустые.
Они потоптались у закрытого секретного входа. Даже пару тройку раз сканировали тех, кто выходил из подвалов.
Но в их глазах было что-то такое, от чего вещуньи сами отводили взгляд.
Не героизм.
Не страх.
Не отчаяние.
А тяжёлая, выжженная пустота, в которой когда-то был огонь. Такая бывает у старых солдат, которые привыкли к крови, смерти и другим ужасам войны" Которые видели слишком много, чтобы удивляться. Которые выжили, но перестали ждать.
Они выходили из дверей с казёнными ящиками, с планшетами, с оружием, которого не видно под куртками. Никто не улыбался. Никто не здоровался. Они просто проходили мимо, и в их глазах было только одно: работа. И боль, которую уже не выскажешь словами.
Диоген смотрел на них и молчал. Даже он не находил слов.
— Не те, — тихо сказала Наталья Михайловна после очередного сканирования.
— Не те, — согласилась Светлана Ивановна.
— А кто те? — спросила Елена Владимировна.
Никто не ответил.
В конце рабочего дня, прощаясь у лифтов, Диоген сказал:
— Нам завтра надо разделиться. Мы не успеем за семь дней проверить всё здание.
Антон Алексеевич поднял бровь.
— И как вы предлагаете?
— Женщины пойдут в одну сторону, — Диоген кивнул в сторону вещуний. — Я с вами, Антон Алексеевич. А Нарэк с Гошей и с вашей сотрудницей из отдела кадров — в другую.
Антон Алексеевич посмотрел на него подозрительно.
— Откуда мне знать, что вы будете проверять по всем правилам?
Диоген вздохнул. С видом человека, который уже сто раз пожалел, что вообще ввязался в эту историю.
— Да они на самые бесполезные отделы пойдут. — Он махнул рукой в сторону вещуний. — А мы с вами — в самые серьёзные. И лучше отчёт полностью предоставить, чем половину. Начальство не любит недоделок. Лучше потом недочёты исправить, чем объяснять, почему половины нет.
Антон Алексеевич подумал.
Долго. Очень долго.
— Хорошо, — наконец сказал он. — Но я буду проверять отчёты. Все.
— Будете, — согласился Диоген. — Вы же бухгалтер. Вы всё проверяете.
Антон Алексеевич не понял, комплимент это или насмешка. Но спорить не стал.
На том они и разошлись.
***
Гриша проводил Колю взглядом, посмотрел на часы — обед давно начался, а без Нарэка в столовую идти не хотелось. Одному идти боязно. И непонятно, куда садиться.
Он вздохнул, развернул планшет и углубился в МКБ для нечисти. «Депрессивный эпизод у домового», «Тревожное расстройство у кикиморы болотной», «Синдром профессионального выгорания у Змея Горыныча». Гриша читал, делал пометки, но есть хотелось всё сильнее.
В дверь тихо постучали. Потом шаги, и Светочка появилась на пороге с подносом. На подносе тарелка, накрытая крышкой, чашка чая и маленький свёрток, перевязанный бечёвкой.
— Вы не обедали, — сказала она не вопросом, а утверждением. Поставила поднос на край стола, понимающе кивнула и вышла, не дожидаясь ответа.
Гриша откинул крышку. Гречка с грибами и мясом, пар поднимается, запах — как в детстве у бабушки. Рядом солёные огурцы, ломоть чёрного хлеба, а в свёртке пирожок с капустой. Ещё тёплый. Он даже не понял, откуда она узнала, что он любит.
Он поел, вытер руки салфеткой и снова взялся за планшет.
После обеда ничего интересного не было. Две сессии, одна за другой, без пауз. Клиенты с Кавказа. Горные духи, оба. Один сухой, злой, с глазами, в которых застыла вековая обида. Другой молодой, но уже уставший, с тяжёлыми веками и голосом, похожим на шорох осыпающихся камней. Оба — напарники. Работают в паре, сопровождают экспедиции, следят за безопасностью в горах, улаживают конфликты с местными духами и людьми. Командировки у них частые, долгие, одна за другой без перерыва. Постоянно вместе. В горах, в палатках, на перевалах, в машинах. Друг от друга уже зубы сводит, но разъехаться не могут , работы много, людей мало.
Первый жаловался на людей. Второй тоже на людей. Оба ненавидели друг друга, но в кабинете Гриши сидели по очереди и говорили одно и то же: «Они не уважают горы», «Они не понимают». Гриша кивал, записывал, задавал вопросы . Одни и те же, по кругу. Разница была только в том, что один проклинал соседей за то, что те пасут скот на его священном перевале, а другой за то, что они перекрыли родник. Но главное , они устали друг от друга. Одинаково. Безнадёжно.
— Зачем вы пришли? — спросил Гриша у первого.
— Начальство сказало, — буркнул тот. — Бесплатно же.
— А вы?
— А я пришёл, потому что устал.
— От чего?
— От него. — Он кивнул в сторону двери, за которой, наверное, всё ещё сидел второй.
— От напарника?
— А вы попробуйте с ним в одной командировке месяц. В горах.
Гриша кивнул, записал: «Конфликт территорий, отсутствие диалога, общая усталость от людей и друг от друга. Плюс длительная совместная работа без возможности отдыха. Прогноз — неблагоприятный, если не разъедутся или не научатся разговаривать».
Когда второй ушёл, Гриша закрыл планшет и посмотрел на мухомор.
— Ну что, — сказал он, — ещё двое. Которые ненавидят людей и друг друга, но приходят к психологу, потому что начальство сказало.
Мухомор молчал.
***
В холле корпорации вымотанные за целый день они остановились перевести дух.
— Да-а-а, как-то не срастается у нас, — вздохнул Нарэк.
Гоша хотел что-то добавить, но его окликнули.
— Гошан! Привет!
Высокий темноволосый парень с бородкой — аккуратной, но с лёгкой небрежностью, — и весь в татуировках. Они выглядывали из-под ворота рубашки, спускались по запястьям, терялись под одеждой. Даже на шее виднелись тонкие линии — то ли руны, то ли сложные геометрические узоры. Диоген сразу оценил: работа не для красоты.
— Гера! Привет, — обрадовался Гоша, хлопнув парня по плечу. — Срочно вернули. А ты как? Всё нормально? Долго ж ты на больничном был.
— Да ничего, — искренне рассмеялся Гера. — Заживает как на собаке. Всё в порядке.
Диоген, до этого молча рассматривавший татуировки, вдруг шагнул ближе. Так близко, что Гера инстинктивно отступил на полшага — не из страха, а из уважения к личному пространству, которое этот тип явно не признавал.
— А кто у нас Гера? — спросил Диоген с подозрением следователя, нашедшего главную улику.
Гоша повернулся к остальным:
— Знакомьтесь. Гера у нас недавно, но уже легенда. Талантливый художник и специалист высочайшего класса. — Он чуть понизил голос, хотя в холле никого не было. — Пентограммист. Рисует с точностью чертежника сложнейшие пентаграммы, наносит защитные руны на бойцов. В прошлом месяце спас целый отдел от прорыва — успел за доли секунды нанести защитную пентаграмму прямо на стену. Много жизней спас. Сам, правда, с ожогами загремел в больницу.
— И давно ты в корпорации? — спросил Диоген, чуть прищурившись.
— Полгода, — ответил Гера, чувствуя себя мышью, которую сцапали за хвост, но пока не едят.
— Полгода, — протянул Диоген.
Он повернулся к Гоше:
— Слушай, а почему мы о нём не знали? — вопрос прозвучал почти обиженно.
— Он был на больничном, — пожал плечами Гоша. — Я в командировке. Не пересеклись.
— А сейчас пересеклись, — сказала Наталья Михайловна, сканируя его вещим оком и глядя на Геру уже совсем другим взглядом — таким, от которого хочется немедленно рассказать всё о себе, включая то, чего не было. — И это, знаешь, очень вовремя.
— Ну что, — спросил Диоген, не сводя глаз с Геры, — Это он?
— Он, — кивнула Наталья Михайловна, и в её голосе прозвучала уверенность судьи, выносящего приговор.
— Точно он, — подтвердила Светлана Ивановна. Её глаза загорелись таким интересом, будто перед ней был не человек, а новый блестящий артефакт.
— Сканирование показало, — добавила Наталья Викторовна, делая пометку в блокноте. — Он. И огонь есть. И руны настоящие. Не для красоты.
— И сердце настоящее, — заметила Елена Владимировна. — Такое не симулируют. Я знаю, о чём говорю.
Гера переводил взгляд с одного на другого, явно не понимая, о чём речь. Его рука непроизвольно легла на татуировку на предплечье — старый рефлекс, когда чувствуешь себя слишком заметным.
— А в чём дело? — осторожно спросил он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.
— Ни в чём, — слишком бодро ответила Елена Владимировна. — Познакомиться решили. Ты, Гера, оказывается, очень нужный человек.
— Нужный? — переспросил Гера, и в его голосе послышались нотки обречённости. — Для чего?
— А вот это мы обсудим сейчас за ужином, — довольно улыбнувшись, объявил Диоген. Улыбка была широкая, почти хищная — такое удовольствие, с которым кот приносит хозяину пойманную мышь.
— Прошу всех в грузинское кафе. Там бесподобная кухня. И хачапури, и хинкали, и сациви. И, самое главное, хозяйка заведения — наша общая подруга. Она не задаёт лишних вопросов. А если и задаёт — не ждёт ответа.
Гера посмотрел на Гошу. Тот развёл руками — мол, сам в такой же ситуации, ничего не могу поделать, привыкай.
— У меня… э-э-э… сегодня вечером… — начал было Гера, подыскивая уважительную причину для отказа.
— Отменяется, — перебил Диоген. — Всё, что у тебя сегодня вечером, отменяется. Даже если это была встреча с президентом. Особенно если это была встреча с президентом.
Гера открыл рот, закрыл, понял, что спорить бесполезно, и покорно пошёл за этой странной компанией к выходу.
— Добро пожаловать в команду, — сказал ему Нарэк, проходя мимо. — Будут кормить. Не волнуйся.
— Я не волнуюсь, — ответил Гера. — Я просто пытаюсь понять, во что вляпался.
— Поймёшь, — обнадёжил его Нарэк. — К пятой рюмке. Смотря как пойдёт.
Они вышли на улицу. Вечерний воздух пах весной и свободой, которой у Геры, судя по всему, сегодня уже не будет.