В семье Ребровых случился форс-мажор – шестиклассник Ваня получил пару по истории. Написал доклад о Сталине, за него двойку и отхватил. Такая школа была, не понимали там докладов о Сталине.
Отец Вани, Николай, шёл на родительское собрание. Жену от этого дела отставил, двойка сына была на его совести, ему было и отвечать.
Он шёл, прячась от мокрого снега в шарф и капюшон, и всё думал, правильно ли он воспитывает сына, и как сейчас будет на собрании. Невысокий, тонкий, с вечно взъерошенными волосами, издалека он походил на подростка. Только при ближнем рассмотрении нахмуренные брови и злой взгляд выдавали возраст.
Николая воспитывал дед. Дед – тоже Николай, Николай Константинович - и привил всё то, что сидело теперь в Николае, с корнем не выдернешь. Николай Константинович, исключительного упорства человек, прошедший войну, хлебнувший всего, чего можно было хлебнуть в те суровые годы, был упёртым большевиком и почитателем Сталина. Ни разу не предал он свои идеалы: ни после двадцатого съезда, ни в перестройку. Перестройка его и сломала. Несколько инфарктов на почве политических переживаний и пятнадцатилетний Николай осиротел при живых родителях.
Дедовское воспитание клеймом оставило след. Ничто другое на Николая больше так не повлияло. Он не лез на рожон, никого не трогал, ничего не пропагандировал. Но если вдруг обкладывали со всех сторон, тогда он зарубался.
Жена принимала его таким, не влезала и не перечила. Хотя и ей было, что сказать. Но признав раз в самом начале его главенство, она это главенство не оспаривала и лишь иногда подправляла жизненный семейный вектор в более нужную, по её мнению, сторону.
***
Историчка, она же классная руководительница шестого "А", подготовилась к собранию серьёзно. После случая с Ваней Ребровым она посоветовалась с директором. Тот её поддержал: "Оксана Андреевна, вы всё правильно сделали. Я, кстати, к вам загляну. Охота поглядеть на этих родителей…" – "А вдруг только мама будет?" – "Поверьте мне, папа обязательно заявится".
Николай сел за последнюю парту возле окна. В уголке было уютно и далеко от учительницы. Глазами шарил по стенам класса.
"Одни линкольны сплошные… а кто из наших-то?", — Николай крутил головой, вглядываясь в портреты исторических деятелей. В классе он был первый раз. "Ага, Пётр. Это понятно. И всё? Даже Столыпина никакого не повесили? Однако… Меры не знают… деятели!", — усмехнулся он про себя, продолжая разглядывать. "О, даже Черчилль!", – Николай сморщился. А тем временем уже шло собрание, Оксана Андреевна долго и нудно говорила про всякие общественные дела – Новый Год на носу. Николай стал слушать и переключился на насущное. Было скучно. Он сидел один, родители, заходя в класс, примеривались на последние парты, но, завидев Реброва с его взглядом из-под бровей, предпочитали рядом не садиться.
Только один мужчина, солидный, в костюме, присел на заднюю соседнюю парту. Постарше остальных родителей, практически седой, с аристократическим тонким лицом. "Это ж Веселовский!", - понял Николай, украдкой разглядывая соседа. "Анюта говорила: отец Оленьки, с которой Ванька-то дружит… она поздний ребёнок… он бизнесмен… жена молодая… что-то в этом роде… интересный мужик", - подумал мельком Николай и снова переключился на собрание. "Когда уже к нашему, так сказать, Иосифу Виссарионовичу перейдут?", — мысли соскакивали к двойке сына.
Тут прозвучало что-то про русский язык, ущерб и язык английский.
— Сейчас к нам зайдёт Геннадий Андреевич и подробно расскажет об этой возмутительной ситуации, — сказала историчка, вздёрнув подбородок.
Родители зашептались. Граждане были кругом правильные, разделяющие и сочувствующие. Николай оглядел класс, покачал недовольно головой.
— А вот и Геннадий Андреевич.
Вошёл директор. Лысый, в очках. Физиономия умная и, можно сказать, добрая. Николай обратился в слух.
Директор поздоровался, поправил очки.
— Как вам уже, наверное, Оксана Андреевна рассказала, мы столкнулись с языковой проблемой, — негромко, добрым голосом сказал директор.
Родители внимали молча, ловя каждое слово. Николай начал злиться на это уютное взаимопонимание.
— Что за проблема, спросите вы? – продолжал директор. – Проблема в том, что наши замечательные власти, — директор чуть помолчал, — придумали поправки.
И снова пауза.
— Какие поправки? – спросил мужчина в пиджаке не по росту, прилизанный на пробор.
— Дело касается иностранных языков. Радетели-патриоты решили, что негоже российскому школьнику говорить по-зарубежному. Непатриотично это. Понимаете, да? – улыбнулся директор.
Народ возбуждённо зашелестел.
"Что ж ты, собака, врёшь-то?! И эти ведь загалдели послушно… Никто, что ли, сам не читал? Ведь популярно кругом было написано! Всё переврал… директор, называется…", — Николай дёрнулся, было, встать, возразить, но утихомирился.
— В общем, норму часов на иностранные языки урезали. И мы ничего с этим не можем сделать, — директор развёл руками.
Родители возмутились, послышались выкрики.
— Так давайте протестовать!
— Напишем петицию!
— Спокойно, уважаемые родители, спокойно, — директор сделал пружинистые движения ладонями. — С протестами мы обождём. Мы же мирное, образовательное учреждение. Мы послушные и исполнительные граждане.
— Геннадий Андреевич придумал выход! — вдруг сказала историчка.
— Оксана Андреевна несколько преувеличивает мой скромный вклад. Решение было принято на педсовете. Коллегиально, так сказать, — директор снял очки, протёр платочком. – Теперь английский язык в шестых классах будет проходить в расписании, как история.
Повисла тишина.
— Как это так? – спросил всё тот же прилизанный в пиджаке.
— А очень просто. Курс истории у нас и так раздут. Особенно в плане так называемого советского периода. И мы решили, что гораздо полезнее будет изучать иностранные языки. Забираем часы советские под часы английские, — пошутил он и улыбнулся.
Родители зашушукались, обсуждая. Понадобилось некоторое время, чтобы осознать информацию. Слышались обрывки фраз: "и правильно, зачем нам этот совок…", "всякую чернуху не нужно детям", "…а английский завсегда пригодится" и тому подобное.
- Прошу прощения, - потянул руку Николай.
- Да?
Классная сразу начала шептать директору, кивая в сторону Николая. Директор слушал, поправляя очки.
- Я вот не очень понял, - сказал Николай, поднявшись. – Чем вам русский язык не угодил? Все кругом и так спикают без разбору, от англицизмов вот-вот на стенку залезешь. Так и хочется сказать всем тем, кто учит английский – вы русский сначала выучите. А то кругом: бэ-мэ, фонетические запятые, ударения, как бог на душу положит…
- Вы, кажется, не очень поняли, - ласково ответил директор. – Русский язык мы будем давать по полной программе. Более того, идём навстречу патриотическому, так сказать… кхм… воспитанию, и количество часов на русский язык увеличиваем.
- Это я как раз понял. Я не понял, почему это увеличение часов вызывает, во-первых, у вас какое-то раздражение; во-вторых, что самое важное, почему отрезали часы от истории. Более того, именно от советского периода?
Аудитория оживилась. Сели вполоборота, чтобы удобнее слушать и смотреть.
- Раздражение? Отнюдь, - сказал директор. – Уверяю, вам показалось. А вот второй пункт давайте обсудим, раз это вызывает у вас непонимание.
- Давайте.
- Давайте, - Геннадий Андреевич поправил очки. – Как я понимаю, вас не устраивает то, что детям будет что-то недосказано об этом, гм… будем политкорректны… неоднозначном периоде отечественной истории. Так? Хотя, как по мне, тут всё однозначно, - сказал директор, глядя в аудиторию.
- И правда! Вам, что ли, не нравится, что про пятилетки или про БАМ дети не узнают? – хихикнул с места всё тот же родитель, прилизанный, в пиджаке.
Николай, мотнул головой, зло усмехаясь.
- То есть, по-вашему, вся советская история умещается вот в это: в пятилетку и БАМ? Больше вам ничего и неизвестно? – ответил он прилизанному.
Читать далее >>
