– Уберите её отсюда.
Я даже не сразу поняла, что это обо мне. Лежала на шезлонге у бассейна, читала книжку. Солнце грело плечи. Первый день отпуска.
– Вы слышите? Я говорю – уберите эту женщину. Она мне вид портит.
Я опустила книгу. Передо мной стояла дама в огромных солнечных очках с золотым логотипом. Ярко-красные ногти, длинные, как когти. Парео из какого-то журнала. За ней – молодой администратор Виталий. Бледный.
– Регина Альбертовна, все шезлонги общие, я не могу–
– Можете. Я плачу двадцать пять тысяч за ночь. Двадцать пять. Тысяч. А она?
Виталий посмотрел на меня. Мне стало неловко – не за себя. За него.
Я медсестра. Тридцать лет стажа. Два года как на пенсии по выслуге. Дочь Жанна копила на эту путёвку полгода. Сто двадцать тысяч рублей. Десять дней на побережье. Первый нормальный отпуск за три года.
– Я никуда не пойду, – сказала я.
Спокойно. Не громко. Просто факт.
Регина Альбертовна сняла очки. Глаза у неё были светлые, прозрачные. И злые.
– Ну-ну, – сказала она. – Посмотрим.
И ушла. Парео развевалось, как флаг.
Виталий выдохнул.
– Извините. Она тут третий день. Жена Бурцева. Сеть автомоек.
– Я поняла, – сказала я.
Он ушёл. Я снова открыла книгу. Но строчки расплывались.
Браслет на запястье – тонкий, серебряный, дочкин подарок – чуть съехал. Я его поправила. Жанна надела мне его перед поездом: «Мам, отдыхай. Ты заслужила».
Сто двадцать тысяч. Полгода.
Я никуда не уйду.
***
На следующее утро я спустилась к бассейну в восемь. Специально пораньше – хотела поплавать в тишине.
Мой шезлонг стоял не там, где вчера. Кто-то перетащил его к забору, за кусты, в тень. Рядом – ни одного лежака. Как в ссылке.
Полотенце моё лежало на нём, аккуратно сложенное. Значит, не перепутали.
Я пошла к стойке. Виталия на смене не было – стояла девушка, Алина.
– Извините, мой шезлонг переставили.
– Да, это по просьбе гостьи из люкса, – Алина не поднимала глаз. – Она попросила обеспечить ей приватную зону.
– Приватную зону – это весь бассейн?
– Мне очень жаль.
Мне тоже было жаль. Но не себя.
Я постояла. Посмотрела на свой шезлонг у забора. Как будто отправили в угол. За что? За купальник не того бренда?
Нет.
Я взяла шезлонг. Сама. Он был тяжёлый, деревянный, килограммов пятнадцать. Тащила его через всю площадку. Ножки скрежетали по плитке. Мужчина в шортах привстал с лежака – хотел помочь. Я покачала головой. Сама.
Двенадцать метров от забора до бассейна. Ладони горели. Но я дотащила.
Поставила на прежнее место. У воды. Рядом с лестницей. Ровно туда, где он стоял вчера.
Вытерла руки о полотенце. Села. Открыла книгу.
Через двадцать минут пришла Регина Альбертовна. В новом купальнике. За ней – муж. Тихий мужчина с усталым лицом. Артур. Я его видела вчера в ресторане – он сидел молча, пока жена рассказывала официанту, как правильно подавать вино.
– Она опять здесь, – сказала Регина мужу.
Артур посмотрел на меня. Пожал плечами.
– Рина, шезлонгов двадцать штук. Садись на любой.
– Я не хочу на любой. Я хочу, чтобы здесь было прилично.
Она сказала это громко. Две женщины на соседних лежаках обернулись. Одна – пожилая, в панамке – сочувственно посмотрела на меня.
Регина подозвала Алину. Та подбежала.
– Переставьте.
– Регина Альбертовна, гостья сама вернула шезлонг. Мы не имеем права.
– Вы имеете право делать то, что я говорю. Или мне позвонить вашему директору? Мы с ним ужинали на прошлой неделе.
Алина замерла. Я видела, как у неё дрожит подбородок. Двадцать лет, может, двадцать один. Первая работа. Сезон.
– Не надо никуда звонить, – сказала я. – И переставлять не надо. Я здесь. И останусь здесь.
Регина повернулась ко мне. Медленно.
– Вы кто вообще?
– Отдыхающая.
– Отдыхающая, – она усмехнулась. – Купальник у вас знаете какого года? Я такие в девяносто восьмом видела.
Да. Купальник был старый. Но чистый. И на мне сидел нормально.
– А на руке что? – она кивнула на браслет. – Серебро?
– Подарок дочери.
– Боже мой. Серебро.
Артур тронул её за локоть.
– Рина, хватит.
Она дёрнула руку.
– Не трогай меня. Ты вообще молчи.
Он замолчал. Привычно. Как человек, который молчит давно.
Я сидела и считала. Второй день. Второй конфликт. За что? За то, что лежу у бассейна. У бассейна, за который заплачено. Сто двадцать тысяч. Дочкины деньги.
Регина ушла на дальний край площадки. Демонстративно. Бросила сумку на шезлонг. Артур сел рядом. Молча.
Женщина в панамке наклонилась ко мне.
– Не обращайте внимания. Она тут всех достала.
Я кивнула. Но внутри было мерзко. Не страшно. Именно мерзко. Как после смены, когда родственники пациента кричат: «Вы обязаны!» А ты двенадцать часов на ногах и обязана только не упасть.
Тридцать лет таких смен. Тридцать лет таких криков.
Я думала – на отдыхе будет иначе.
***
Третий день. Ресторан. Обед.
Я сидела у окна. Салат, рыба, компот. Всё включено – я выбрала то, что хотела. Спокойно.
Регина вошла в зал. Увидела меня. И – я это видела чётко – изменила маршрут. Шла к дальнему столу, но развернулась. Подошла к соседнему с моим.
За ним сидели две женщины. Подруги, лет пятидесяти. Приехали из Самары – я с ними утром разговаривала.
– Девочки, – Регина села к ним без приглашения. – Вы тоже в стандартных номерах?
– Да, – одна из них улыбнулась. – А что?
– Нет, просто интересно. Тут ведь все категории вместе отдыхают. И люкс, и, – она посмотрела на меня, – и эконом. Вы не находите, что это неправильно?
– В смысле? – вторая перестала жевать.
– Ну вот я плачу двадцать пять тысяч в сутки. За десять дней – двести пятьдесят тысяч. А некоторые – в разы меньше. И мы пользуемся одним бассейном, одним рестораном, одним пляжем. Это справедливо?
Она говорила это для меня. Не для них.
– Вот эта женщина, – Регина кивнула в мою сторону, – второй день занимает лучший шезлонг. Второй день. Я просила администрацию – бесполезно. Потому что «все равны». Все равны! Смешно, правда?
Самарские женщины молчали. Одна опустила глаза в тарелку.
– У неё купальник из прошлого века и серебряный браслет. А она лежит на моём месте. Как вы думаете – это нормально?
Вилка в моей руке звякнула о тарелку. Я не бросала – просто пальцы разжались сами.
Четвёртый раз за три дня. Шезлонг. Перестановка. Купальник. И вот теперь – при людях. При чужих людях.
Я встала. Взяла салфетку. Промокнула губы. Положила салфетку на стол.
– Регина Альбертовна, – сказала я. – Вы правы. Я медсестра на пенсии. Тридцать лет в районной больнице. Зарплата – вы не захотите знать. На этот отпуск дочь копила полгода. Полгода. Она работает бухгалтером и откладывала с каждой зарплаты. Сто двадцать тысяч рублей. Для неё это много.
Регина открыла рот. Я не дала ей вставить.
– Мой купальник – да, старый. Три года. Но он чистый. И я в нём плаваю, а не фотографируюсь. Браслет – серебряный. Дочь подарила на день рождения. Мне он дороже ваших очков.
– Послушайте
– Нет. Вы послушайте. За три дня вы четыре раза попытались меня выгнать. Из бассейна. Из шезлонга. А теперь из ресторана. Вы знаете, сколько это стоит в рублях – моё место? Двенадцать тысяч в день. Оплачено. Полностью. Как и ваше.
Зал слушал. Человек двенадцать. Официант застыл с подносом.
– А разница между нами, Регина Альбертовна, только одна. Я за тридцать лет привыкла помогать людям. А вы за свои года – привыкли их гонять.
Я села. Взяла вилку. И продолжила есть.
Регина побелела. Красные ногти впились в край стола.
– Ты пожалеешь, – сказала она тихо.
Встала. И ушла. Каблуки стучали по полу как молотки.
Самарские женщины смотрели на меня.
– Сильно, – сказала одна.
Я не чувствовала себя сильной. Руки тряслись под столом. Но рыбу я доела. Всю.
***
Четвёртый день. Бассейн. Три часа дня. Жара – тридцать четыре градуса.
Я лежала на своём шезлонге. Том самом. У лестницы.
Регина утром не появлялась. Артур пришёл один, лёг на дальний лежак. Читал газету. Один раз посмотрел в мою сторону. Кивнул. Я кивнула в ответ.
Тихо было. Хорошо.
А потом она пришла.
Регина шла к бассейну быстро. Не в купальнике – в платье. Лицо красное. Не от загара.
– Виталий! – крикнула она через всю площадку. – Виталий!
Он вышел из-за стойки.
– Слушаю, Регина Альбертовна.
– Я хочу, чтобы бассейн закрыли для частного пользования. На два часа. Я готова заплатить.
– Это невозможно, у нас–
– Сколько?
Виталий моргнул.
– Это не вопрос денег. По правилам курорта бассейн – зона общего пользования.
– Правила, – Регина повернулась к отдыхающим. Нас было человек восемь. – Правила! Значит, любая тётка с рынка может лечь рядом со мной? И это – норма?
Женщина в панамке – Тамара Сергеевна, я уже знала её имя – отложила журнал.
– Дорогая моя, уймитесь. Тут все заплатили.
– Вас не спрашивали!
– А вы спросите. Может, узнаете что-то новое.
Регина дёрнулась. И тут я увидела.
Красные пятна. На шее. На руках. Мелкие, выпуклые. Крапивница. Я такое видела тысячу раз. Буквально – тысячу.
Она чесала запястье. Машинально. Ногтями по коже – длинные красные полосы.
– У вас аллергия, – сказала я.
– Что?
– Пятна на шее. И на руках. Крапивница. Вы что-то новое ели? Или крем сменили?
Регина посмотрела на свои руки. И только сейчас заметила.
– Это не ваше дело.
– Не моё. Но если отёк перейдёт на горло, станет чьим-то делом. Быстро.
Она открыла рот – и вдруг закашлялась. Рука полетела к горлу. Глаза расширились.
Артур вскочил с шезлонга.
– Рина!
Она хрипела. Пятна на шее набухли. Лицо пошло отёком – я видела, как опухают губы. Секунды. Анафилаксия – тяжёлая.
Тридцать лет стажа. Тело включилось раньше головы.
– Виталий, аптечка! – крикнула я. – Адреналин, если есть. Антигистамин – любой. Быстро!
Он побежал.
Я подхватила Регину. Она была тяжёлая. Уложила на бок – чтобы не задохнулась, если отёк усилится.
– Дышите. Через нос. Медленно. Смотрите на меня.
Она смотрела. Глаза – испуганные. Без злости. Без надменности. Просто – страх.
Виталий принёс аптечку. Руки у него тряслись. Я открыла – антигистамин был. Адреналина не было. Ладно.
– Таблетку под язык. Держите. Не глотайте.
Артур стоял рядом. Белый.
– Скорую, – сказал он.
– Уже набираю, – Алина из-за стойки, с телефоном.
Я держала Регину за руку. Считала пульс. Сто тридцать. Много. Но дыхание есть. Отёк – пока губы и шея. Гортань – держится.
Семь минут до скорой. Я считала каждую.
Она дышала. Хрипло, со свистом, но дышала.
Скорая приехала. Врач – молодой парень, грамотный. Ввёл адреналин, поставил капельницу. Регину забрали в медпункт.
Артур пошёл за носилками. Обернулся.
– Спасибо.
Я кивнула.
Площадка опустела. Все разошлись. Я стояла у бассейна одна. Руки в антисептике из аптечки. Браслет Жанны съехал на ладонь.
Я его поправила.
Тридцать лет. Тридцать лет я так делала – бросалась, помогала, спасала. Не спрашивая, хороший человек или плохой. Не считая, кто сколько платит за ночь. Бомж с обморожением – пожалуйста. Чиновник с инфарктом – пожалуйста. Пьяный, который час назад матерился на весь приёмный покой – тоже пожалуйста.
А теперь – женщина, которая три дня гоняла меня от бассейна. И я побежала к ней первой. Быстрее мужа. Быстрее администратора. Потому что руки знают. Потому что тело помнит.
Ноги подкосились. Я села на шезлонг. На тот самый. Который тащила от забора.
Мой шезлонг.
Вода в бассейне была гладкая. Ни одного человека. Тишина. Жара давила – тридцать четыре градуса. Я сидела и не могла встать. Не от усталости. От понимания: я только что спасла человека, который считает меня мусором.
Вечером Артур нашёл меня в ресторане.
– Ей лучше. Врач сказал – ещё десять минут, и было бы хуже. Намного хуже.
– Хорошо, – сказала я.
– Она хочет вас поблагодарить.
Я допила компот.
– Не надо.
– Пожалуйста. Ей важно.
Я подумала. Посмотрела на браслет.
– Ладно.
Мы поднялись на третий этаж. Люкс. Дверь открыта. Регина лежала на кровати. Без макияжа. Без очков. Пятна на шее мазали чем-то белым. Она выглядела на свои пятьдесят восемь. Может, старше.
– Спасибо, – сказала она. Тихо. – Я понимаю, что после всего–
– Регина Альбертовна, – сказала я. – Я вам помогла. Потому что я так привыкла. Тридцать лет привыкала. Но давайте я скажу вам кое-что. Не для благодарности. Для ясности.
Она молчала.
– Простолюдинка, которую вы три дня гнали от бассейна, только что вытащила вас из анафилактического шока. Бесплатно. Без двадцати пяти тысяч за ночь. Просто потому, что умеет.
Артур стоял у окна. Смотрел в пол.
– Купальник у меня старый – да. Браслет серебряный – да. Но руки, которые вас держали, когда вы задыхались, – они мои. И они тридцать лет людей спасали. За двадцать восемь тысяч в месяц.
Регина отвела глаза.
– Вы хотели меня убрать от бассейна. А я от вас не ушла. И от вас, задыхающейся, тоже не ушла. Подумайте, кто из нас простолюдинка.
Я вышла. Дверь закрылась тихо. За ней – ни звука. Ни слова.
Коридор был пуст. Пах чем-то цветочным – освежитель. Ковёр мягкий, ноги утопали. Люкс. Всё здесь было люкс.
Я шла к лифту и чувствовала, как колотится сердце. Не от страха. От того, что сказала всё. Вслух. При муже. При ней, лежащей после приступа, слабой, с пятнами на шее.
Может, жёстко. Может, не время – человеку два часа назад плохо было. Может, надо было промолчать. Поулыбаться. Принять спасибо и уйти красиво.
Но я вспомнила. Купальник из прошлого века. Серебро. «Тётка с рынка». Четыре раза за три дня.
И я устала молчать. Тридцать лет – хватит.
В номере я позвонила Жанне.
– Мам, как отдых?
– Нормально, – сказала я. – Плаваю.
Браслет блестел под лампой. Серебряный. Дочкин.
Я его не сняла.
***
Прошла неделя. Регина съехала досрочно – на пятый день. Собрала чемоданы и уехала утром, когда на площадке ещё никого не было. Я видела из окна, как носильщик тащил четыре сумки к такси.
Артур остался ещё на два дня. Один. Без неё. Он лежал на шезлонге – на том самом дальнем, куда Регина его усаживала – и читал книгу. Настоящую, бумажную.
Один раз подошёл ко мне у бассейна.
– Она не плохая. Она просто привыкла.
– Я знаю, – сказала я. – Все к чему-то привыкают.
Он кивнул и ушёл. На следующий день его тоже не стало.
На курорте стало тихо. Тамара Сергеевна в панамке каждое утро занимала шезлонг рядом с моим. Мы пили кофе и молчали. Хорошо молчали. Самарские подруги при встрече улыбались мне. Виталий здоровался первым.
Но я думаю об этом до сих пор. Она лежала на полу, задыхалась, а я – бросилась помогать. Той самой женщине, которая три дня называла меня «тёткой с рынка». Той, которая гоняла мой шезлонг к забору. Той, которая считала мой браслет – позором.
Я ей помогла. А потом – высказала. Когда она лежала слабая. После приступа. В номере за двадцать пять тысяч.
Правильно я сделала – что высказала? Или надо было промолчать, раз человеку и так плохо?