Он сидел на моей кухне и плакал. Здоровый мужик, сорок два года, плечи — в дверной проём еле проходят. А тут сидит, и слёзы текут прям в чай.
Я стояла у плиты и не знала куда деться. Чайник вскипел второй раз, щёлкнул, я вздрогнула. Он нет.
Меня зовут Наташа. Тридцать девять лет, Самара, район Безымянка. Работаю администратором в стоматологии, разведена семь лет, детей нет, не сложилось. Живу одна в однушке, из живого был кот, но и тот сдох в ноябре. С Костей мы полгода. Ну, с Константином. Встретились на дне рождения общих знакомых. Он подвёз, потом кофе, потом... ну вы поняли. Я знала что женат. С первого вечера. Кольцо не снимал, врать не пытался. Сказал как есть: жена, сын маленький, уходить не собираюсь. Я подумала: ладно, мне тоже не замуж надо. Мне просто чтобы кто-то рядом дышал. Когда зима и ты одна, это, знаете, особый вид спорта.
Костя про семью не говорил. Вообще. Как отрезал. Пришёл — пришёл. Ушёл — ушёл. Я не спрашивала. Полгода.
А тут сломался.
Пришёл вечером, сел на табуретку, я чай поставила. Молчал минут десять. Я посуду мыла, не лезла. Потом слышу:
— Наташ, мы Мишку ждали восемь лет.
Тихо сказал. Как будто сам себе.
— Восемь лет. Лена пять раз на ЭКО ходила. Пять. Я кредит брал на третью попытку, на четвёртую занимал у брата. Она каждый раз рыдала когда не получалось. Я стены в ванной перекрашивал — потому что она их ногтями сдирала от нервов. Восемь лет, Наташ.
Замолчал. Глотнул чай. Руки тряслись, чашка стукнула об стол так, что я обернулась.
— Когда Мишка родился, я думал — всё. Дошли. Финишная прямая. Теперь будем жить нормально. Как люди.
Я села напротив. Ложечкой крутила и чувствовала: сейчас будет что-то, от чего мне не по себе станет.
— Первый месяц — ладно. Колики, не спим, он орёт, она на нервах. Думаю — пройдёт. Второй месяц. Третий. Полгода. Год. Мишке два с половиной, Наташ. Ничего не изменилось.
— В смысле?
— В прямом. Она меня не видит. Вообще. Прихожу домой — она с Мишкой. Говорю «привет» — кивает. Не поворачивается. Сажусь ужинать — она кормит Мишку. Ложусь спать — она укладывает Мишку. Мишка уснул — она ложится, отворачивается к стене и вырубается за десять секунд.
Помолчал. Посмотрел в чашку.
— Я как шкаф, Наташ. Который зарплату приносит и мусор выносит.
Вот тут он и потёк. Не зарыдал, нет, такие мужики не рыдают. Просто глаза намокли, нос покраснел, губу прикусил. Сидит. Не вытирает. Как будто ему уже всё равно, кто что видит.
— Я пробовал, — говорит. — Лен, давай куда-нибудь вдвоём, говорю. Мишку маме на вечер. Она: ты что, он маленький, как я его оставлю. Я: ну хоть обними меня. Она: Кость, я устала, не начинай.
Не начинай. Я это слово, кажеться, возненавидела за него.
Костя на меня посмотрел. Знаете как? Как пёс, которого привязали к забору и ушли. Вот с таким лицом. Здоровый мужик, руки как лопаты, а в глазах — пацан брошенный.
— Я восемь лет ждал этого ребёнка. Восемь. Я его люблю, я за него жизнь отдам, слышишь? Но я... я не думал, что мой собственный сын заберёт у меня жену. Это же бред, да? Ревновать к ребёнку? К своему?
Бред. Полный. Только у Кости на лице было написано, что это не бред. Что это каждый день. Каждая ночь. Два с половиной года.
— Мне стыдно, Наташ. Мне так стыдно, что я... вот. Что я здесь сижу. У тебя. Что прихожу сюда за тем, что жена перестала давать. И я не про секс, ты не думай. То есть и про это тоже, но... Я к тебе прихожу поговорить. Понимаешь? Мне поговорить не с кем. Мужикам не расскажешь, мать не поймёт. А Ленка... Ленке вобщем не до меня.
Достал сигарету. Я не разрешаю курить в квартире. Промолчала. Открыла форточку.
Сидели. Он курил. Я смотрела, как дым уходит в щель.
Знаете, что я чувствовала? Не жалость. Точнее, не только. Как будто мне рентген показали. Вот рёбра. Вот сердце. А вот трещина. Тонкая, еле видно. Но она есть. И от неё расходятся мелкие, как паутинка.
Костька уехал в час ночи. В дверях обернулся:
— Ты только не думай, что я Ленку не люблю. Люблю. Просто она меня больше... ну. Не то что не любит. Просто я ей не нужен. Ей Мишка нужен. А я так. Приложение к квартире.
Дверь закрылась. Я стояла в коридоре. Чашки грязные на кухне, форточка нараспашку, холод. Нормальный вечер разлучницы. Всё как в кино, только в кино не показывают как ты потом моешь эти чашки и думаешь: а вдруг Ленка его просто устала. И через год очнётся. И они будут как раньше. А я так и останусь с этой форточкой.
Вот какая я, значит. Наташка-разлучница. Которая чужому мужику чай наливает и слушает, как он свою жену любит.
Чёт смешно.
Или нет.