Главными людьми в моей жизни, помимо родителей, были дедушка Витя и бабушка Руфа. Мы жили в одном селе, и я постоянно пропадал у них. Я был совсем маленьким, лет пяти, когда дед стал меня воспитывать и приучать к труду. Именно он взял на себя эту роль, и я, уже будучи взрослым, могу лишь сказать: низкий поклон ему за это.
Я постоянно крутился возле деда, старался быть ему полезным во всём, что бы он ни делал. Дедушка Витя, хоть и видел, что я ещё совсем маленький, не прогонял меня, а терпеливо объяснял и учил всему, что умел сам. Дед прошёл Великую Отечественную войну, был ранен в ногу, поэтому у него была своя машина — та самая «инвалидка», как её называли в селе. На ней мы вместе с бабушкой Руфой и дедом ездили на покос. Покос — это был наш участок (поле), где мы заготавливали сено на зиму для всей живности. Дед сделал мне маленькие деревянные грабельки, и уже в шесть лет я наравне со взрослыми трудился весь день. Сейчас, вспоминая те времена, я сам удивляюсь: работают ли сейчас дети в таком возрасте? «Не заставишь», — говорю я теперь. А тогда мне было в радость помогать бабушке и дедушке, ведь я понимал, что они уже старенькие и им нужна поддержка. В обед на покосе бабушка Руфа доставала из сумки простую деревенскую еду: бутылки с молоком, заткнутые свёрнутой газетой, лук, хлеб, курицу, яйца, огурцы — всё своё, домашнее. И казалось, нет ничего вкуснее, чем поесть на свежем воздухе после хорошей работы. Пока дед с бабушкой отдыхали часок после обеда, я забирался на самые высокие берёзы на покосе. С верхушки дерева передо мной открывалась вся красота этих мест, где мы трудились. Я старался быть полезным во всём по хозяйству. Особенно хорошо у меня получалось пасти коров: у них просто не было выбора, кроме как держаться вместе и не разбегаться по домам. А ещё я научился колоть дрова. Люди в селе возмущались: «Что же вы мучаете ребёнка?» Но дед Витя только улыбался в ответ: «Кто его мучает? Пойди попробуй у него топор отнять!»
Вечером мы с дедушкой играли в карты. Конечно, в СССР это не очень-то приветствовалось, но дед говорил, что карты тренируют память, учат считать и думать, главное — не злоупотреблять. Бабушка Руфа же обладала настоящим даром — она умела гадать на картах. Перед гаданием всегда заставляла меня посидеть на колоде, приговаривая, что я ещё «не целованный». Я удивлялся, как точно, почти никогда не ошибаясь, она рассказывала, что будет впереди, как живут наши родственники и её дети, которые давно разъехались по другим сёлам и городам. Дед Витя даже сочинял стихи. Вот строки, которые остались у меня в памяти: «Сказала бабка ешь и пей, милый мой внучонок, лопай как телёнок». Когда мы играли в карты, я часто просил деда рассказать о своей жизни, о детстве, о том, как он воевал. И он всегда делился воспоминаниями. Дед Витя, как и я, воспитывался у своего деда — Руфа.
Его мать Ксения Руфовна оставила маленького Виктора у деда Руфа, а брата Ивана оставила на воспитание его отцу Евгению. Сама же работала сначала до войны налоговым агентом, ездила по деревням на велосипеде. «Бог ей судья», - говорил дед. Он простил свою мать, мать же, и дохаживал за ней до самой смерти, выделив ей отдельную комнату.
Сильный и жёсткий человек был дед Витя, но при этом не жестокий. Вспоминая своё детство, у него на глазах наворачивались слёзы. Я тоже начинал хныкать, жалея деда, но просил продолжать рассказывать, что дальше было. Дед Руф, у которого воспитывался дедушка Витя, был зажиточным крестьянином, не пил, работал и держал крепкое хозяйство, в отличие от пролетариев, которые пришли к власти и решали, кому и как жить. В общем, дед Руф был признан кулаком и его крепкое хозяйство пустили по ветру, отобрали всё, подчистили под ноль. Не считаясь, что у него маленький внук, перед зимой это ни кого не волновало. Очень жестокое было время, вспоминал дед Витя. Выжили с дедом Руфом лишь потому, что дед Руф единственный на все деревни в округе умел хорошо чистить зерно от грязи. Высыпал его на круг и крутил так, что грязь вся была на середине, а чистое зерно по бокам. Пришло время, маленькому Вите идти в школу. Дед Руф надел на Витю тулуп и валенки, которые были на несколько размеров больше и, сгорая от стыда, дед Витя пришёл, под хохот сверстников, в школу учиться. Он всё же выучился и закончил школу на одни пятёрки.
Советскую власть дед Витя всё-таки любил. Он был партийным работником всю жизнь, работая на руководящих должностях: председателем колхоза, парторгом, председателем сельского совета, председателем рабкопа. Когда началась перестройка и 90-е, он сильно запил, так как было перечёркнуто всё то, за что его поколение жило и воевало.
Вот его его партийный билет, с июня 1974 года по сентябрь 1990 года все членские взносы уплачены. Надпись под портретом Ленина – партия ум, честь и совесть нашей эпохи. На счёт эпохи не знаю, но то, что дед и был умом, честью и совестью, добавлю и порядочностью – это точно.
Я надевал в садик дедушкины медали, даже бабушкина медаль «мать героиня» висела на моей рубашке. Утром в садик вели маленьких ветеранов: все мальчики деревни шли в садик, бренча медалями, так как у каждого дедушка если был жив, то он воевал. Приходя в садик, все хвастались и гордились наградами своих дедов.
Дед Витя воевал на Украинском фронте. Однажды его ранило в ногу — фашист обстрелял с мельницы с пулемёта. Чудом он выжил — полз в медчасть по приказу командира через поле с подсолнухами, которые его укрыли от глаз врага. Вставать было невыносимо больно, поэтому пришлось добираться на корячках. Но когда уже добрался до места, фашисты начали бомбить медчасть. Поднялась паника, вывозили только тяжело раненых, грузили их в полуторки. Дед понял: если сейчас не прыгнет в кузов, то погибнет. Незаметно для врачей он забрался в машину — и остался жив.
Потом был госпиталь, лечение, и его комиссовали домой. Дед всегда говорил: война — это не то, что показывают в фильмах. Там и Бога, и чёрта вспомнишь, кругом смерть.
Ночью, — рассказывал дед Витя, — мы ходили в тыл врага, а днём, не выспавшись, воевали. Было очень голодно, толком не кормили.
Однажды шли по украинскому хутору, видят — открыт амбар, а там семечки. Набили полные карманы, идут дальше. Вдруг налетели фашистские самолёты, начали бомбить хутор — такое месиво, кто куда. Дед, чтобы укрыться, заполз под лавку у дома. И тут во время бомбёжки у него мелькнула мысль: Бог его за эти семечки накажет. Подсознательно он начал выкидывать их из карманов.
Бомбёжка закончилась. Дед вылез из убежища, немного прошёл и увидел раненого в грудь бойца: рана открытая, из неё доносился свист из лёгких. Помочь уже не смогли — тот погиб. Дед потом проверил свои карманы.
И ты не поверишь, — говорил он мне, — ни одной семечки не было, все до единой выбросил. Что это, как не боязнь Бога или желание жить?
Ещё дедушка говорил, что первый раз наесться вдоволь ему удалось только после войны.
Везли они как-то фляги с колхозной сметаной, и одна фляга на кочке вылетела, упала в грязь. Сметана вытекла на землю, флягу подняли, случай запротоколировали. А сметану, что осталась на земле, прямо из грязи вымакали кусочками хлеба — купили буханку и ели, чтобы не пропало ничего.
А ты не хочешь кушать, всё роешься, — говорил я дочери когда она была маленькая.
Чего только сейчас нет, каких только конфет и продуктов — покупай всё, что хочешь! А моё поколение слаще моркови ничего и не ело. Конечно, те продукты, которые не портились, были. Помню, в магазинах стояли целые пирамиды из рыбных консервных банок, были и конфеты — карамель, ириски, батончики, шоколадки тоже встречались. А вот с фруктами была настоящая проблема.
Помню, в 7 лет, чтобы купить виноград, простоял я в очереди два дня. В первый день очередь так и не дошла до меня, а во второй, если бы не заревел на весь магазин, тоже бы не досталось.
Ценить надо то, что имеешь. Деревня и деревенские люди уже не те, что были раньше, что-то безвозвратно утеряно. Та смекалка, трудолюбие, знание природы, примет — на какой церковный праздник или после него надо садить, косить, пахать. По закату определять, какая погода будет завтра, когда будут заморозки.
Завтра надо метать, потому что будет вёдро, — говорила бабушка.
Вёдро — это не ведро, буква «ё» — отличие. Вёдро — значит хорошая погода, без дождя.
Когда я задерживался, дед говорил: — Осталось только в пим н....ть и за тобой послать.
Такие слова, как елань, поскотина, наверное, многим уже ни о чём не говорят. То поколение деда Вити знало, что по-настоящему надо ценить: семья, родина, жизнь. Кусок хлеба они зарабатывали себе трудом. Та пища, приготовленная в русской печи, которую мы ели, ни в одном ресторане сейчас не попробуешь. Всё натуральное, своё! Счастливые люди!
После окончания школы я с дедом Витей приехал в город Свердловск, чтобы поступить в институт. Помню, он снял часы со своей руки, отдал мне и сказал: «Держи, внук. Дальше уже сам».
Вот с тех пор я сам. Помимо института окончил ещё и университет. Но главным университетом для меня была та счастливая жизнь в селе, когда мама, дедушка и бабушка были живы.
Вот говорят: трудное детство — деревянные игрушки. Да, деревянные, но зато детство самое счастливое. Сейчас дети этого лишены, и никакие сегодняшние игрушки не смогут заменить той радости: тех пчёл, кузнечиков, одуванчиков, лопухов, калачиков, солдатиков-подорожников и чёрных зубов от черёмухи.
Царствие им Небесное, маме, бабушке и дедушке. Упокой, Господи, их души.
"В небесах отгорели зарницы,
И в сердцах утихает гроза.
Не забыть нам любимые лица,
Не забыть нам родные глаза..."
Маленький тираж — большая ценность.