— Опять мама звонила. Говорит, совсем одна там замучилась. Может, хоть на время к нам переберётся, — сказал Игорь, не отрывая взгляда от телефона.
Екатерина вытерла руки полотенцем, подошла к столу и молча положила перед мужем тарелку с ужином.
— На время — это на сколько? — спросила она спокойно.
Игорь пожал плечами так, будто речь шла не о живом человеке и не о чужом быте, а о коробках с вещами, которые можно временно поставить в прихожей.
— Да кто ж знает. Пока ей полегче не станет.
Екатерина кивнула, села напротив и взяла вилку. Разговор был короткий, почти будничный. Только после него она долго не могла сосредоточиться ни на книге, ни на сериале. Уже ночью, когда Игорь уснул, она лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок.
Слова прозвучали слишком легко.
«Может, хоть на время».
С таких фраз часто начиналось то, что потом въедалось в жизнь намертво.
С Ольгой Павловной у Екатерины с самого начала сложились отношения ровные, но натянутые. Без громких скандалов, без хлопанья дверями, без показного презрения. Свекровь умела обходиться без открытой грубости. Она действовала иначе — мягким голосом, участливым видом, затяжными вздохами и замечаниями, которые вроде бы ни к чему не обязывали, но после них оставался неприятный осадок.
— Катенька, ты так устаёшь, наверное. Дом большой, забот много. Я бы на твоём месте всё упростила.
Или:
— Игорёк с детства любит, когда дома тихо. Он в шуме нервничает. Надеюсь, вы это учитываете.
Или ещё лучше:
— Я не вмешиваюсь, это не моё дело. Просто со стороны иногда виднее.
Екатерина давно заметила: если Ольга Павловна говорит, что не вмешивается, значит, именно это она и делает.
Квартира, в которой жили Катя с Игорем, была Екатеринина. Двухкомнатная, с большой кухней и длинным коридором, в нормальном доме, недалеко от центра. Квартиру она получила не в браке и не «от родителей на свадьбу», как любила потом рассказывать свекровь знакомым. На самом деле жильё досталось Екатерине после бабушки. Полгода она оформляла наследство, потом ещё долго приводила квартиру в порядок, меняла проводку, сантехнику, двери. Всё делала постепенно, без показухи. Когда они с Игорем поженились, вопрос о том, где жить, даже не обсуждался. У него была маленькая однокомнатная на окраине, купленная ещё до знакомства с ней. Квартиру он сдавал, а сам переехал к жене.
Поначалу Екатерина считала это разумным. Удобнее, просторнее, ближе к её работе. Да и Игорь тогда казался человеком, с которым можно договориться о чём угодно. Он не был ленивым, не был грубым, не пропадал ночами, не устраивал сцен. Именно поэтому тревожные вещи проявились не сразу.
Сначала Катя замечала только мелочи. Игорь слишком часто советовался с матерью — не по серьёзным вопросам, а по любым. Что купить в подарок его коллеге. Стоит ли менять машину в этом году. Надо ли ехать к её тёте на юбилей. Даже когда в ванной потёк смеситель, он почему-то первым делом позвонил матери.
— А зачем ты ей это рассказываешь? — однажды спросила Екатерина.
— Просто между делом сказал. Она же переживает.
— За кран?
Игорь тогда засмеялся и притянул её к себе.
— Ну что ты начинаешь? Мама у меня такая. Ей всё важно.
Екатерина не стала спорить. Но с тех пор стала чаще прислушиваться к тому, как именно в их жизнь входит чужой голос.
Через год после свадьбы Ольга Павловна начала жаловаться на соседей. Сначала на шум сверху, потом на женщину из квартиры напротив, которая якобы подглядывает в глазок, потом на то, что в районе стало неспокойно, потом на лестницу без лифта, потом на поликлинику, до которой далеко идти.
— В моём возрасте одной уже тяжело, — говорила она сыну по телефону так громко, что Екатерина слышала из кухни. — Но кому я нужна? У всех своя жизнь.
Игорь в такие моменты менялся в лице. Он становился раздражительным, сжатым, словно ему тут же хотелось куда-то бежать и кого-то спасать.
Сначала он возил мать по делам сам. Потом стал просить Катю.
— Ты не могла бы заехать к маме после работы? Посмотреть, как она там.
— Сегодня нет. У меня запись к стоматологу.
— Ну ладно, тогда я съезжу.
Но по голосу было понятно, что ему неприятен сам факт отказа. Не громко, не прямо, а именно неприятен. И спустя пару дней он обязательно вспоминал:
— Мама тогда очень тебя ждала.
Или:
— Она сказала, что не хотела тебя напрягать, но ей было обидно.
Как будто Екатерина отказала не взрослой женщине в разовой просьбе, а бросила беспомощного человека одного в пустой квартире.
Когда осенью у Ольги Павловны прорвало трубу на кухне, Игорь три дня подряд крутился у неё. Екатерина не возражала. Потом свекровь простудилась, и он снова ездил туда почти каждый вечер. Потом ей понадобилось «перебрать лекарства». Потом отвезти старое кресло на дачу к какой-то подруге. Потом помочь с документами на счётчики.
И всё бы ничего, если бы каждый разговор после этого не заканчивался одинаково.
— Маме одной тяжело.
Екатерина всё чаще ловила себя на том, что это не констатация факта, а осторожное подведение к чему-то большему.
Однажды за ужином Игорь сказал:
— Представляешь, у мамы в подъезде опять свет отключали. Она там чуть не навернулась на лестнице.
— Это неприятно, — ответила Катя.
— Я ей говорю: переезжай поближе ко мне. А она всё упирается.
Екатерина подняла глаза.
— Поближе — это куда?
— Ну, просто поближе. Не обязательно к нам. Может, жильё какое-нибудь поискать.
Сказано было вроде нейтрально, но Екатерина сразу поняла: слово «к нам» уже прозвучало. Пусть вскользь. Пусть с отступлением. Но прозвучало.
— У тебя есть квартира, — напомнила она.
— Там тесно. И район ей не нравится.
— А здесь понравится?
Игорь помолчал, потом взял хлеб и слишком внимательно начал его резать.
— Катя, я пока ничего не предлагаю. Просто рассуждаю.
— Тогда и я просто рассуждаю. Мне не нужна третья хозяйка в доме.
Он усмехнулся.
— Третья? Ты уже и меня не считаешь?
Екатерина не улыбнулась.
— Ты прекрасно понял, что я имела в виду.
Тот разговор ничем не закончился. И всё же именно после него тема стала всплывать чаще. Не каждый день, но с завидной последовательностью. То свекрови страшно ночевать одной. То у неё давление. То ей трудно таскать пакеты. То зимой ей будет особенно тяжело. То вообще, разве нормально, что пожилая мать живёт отдельно, когда у сына две комнаты и большая кухня?
Последнюю фразу произнесла уже сама Ольга Павловна, когда приехала к ним на воскресный обед.
— Я ведь не напрашиваюсь, — сказала она, сидя за столом с видом человека, которого оклеветали. — Просто иногда удивляюсь. В наше время дети родителей не бросали.
Екатерина положила вилку рядом с тарелкой и посмотрела на свекровь.
— Вас никто не бросал. Игорь у вас бывает чаще, чем у собственной тёти.
Ольга Павловна улыбнулась той самой улыбкой, от которой у Кати начинала ныть челюсть.
— Ну конечно. Я же не спорю. Просто всем когда-нибудь нужна помощь.
— Помощь — это одно, — сказала Екатерина. — А переезд — совсем другое.
Игорь тут же вмешался:
— Катя, маме тяжело, не надо так резко.
Екатерина повернула к нему голову.
— А что тут резкого? Я ответила на её слова.
После этого свекровь весь вечер разговаривала только с сыном. Перед уходом она вздохнула в прихожей и произнесла:
— Не переживай, Игорёк. Я как-нибудь сама.
Эту фразу она сказала так, будто Катя только что выгнала её на улицу.
Вечером муж долго мылся, потом вышел из ванной и встал в дверях спальни, скрестив руки.
— Тебе обязательно было так разговаривать с мамой?
— А ей обязательно было устраивать этот спектакль?
— Какой спектакль? Ей правда тяжело.
— Игорь, ты можешь хоть раз не повторять это как заученный текст? Я поняла, что ей тяжело. Я не поняла другого. Почему меня каждый раз подводят к мысли, что я должна без возражений открыть дверь и подвинуть свою жизнь.
— Никто тебя не подвигает.
— Пока — да.
Он ничего не ответил. Но именно это «пока» словно повисло между ними.
Через несколько дней Екатерина пришла с работы раньше обычного. В квартире было тихо. Игорь должен был быть дома позже, но его куртка уже висела в прихожей. Из кухни доносился его голос. Катя хотела войти сразу, но замерла, услышав последние слова.
— Да, мам, я понимаю. Нет, она пока нервничает. Я с ней поговорю. Не сейчас. Ну конечно, не на неделю. Поживёшь, сколько надо.
Екатерина сняла сапоги так тихо, будто в дом вошла не хозяйка, а чужой человек. Через секунду она уже сама удивилась этой мысли. Это было её жильё. Её кухня. Её дверь. А она стоит в коридоре и слушает, как здесь обсуждают чужой переезд без неё.
Когда Игорь вышел и увидел жену, у него дрогнули брови.
— Ты давно пришла?
— Достаточно, — ответила Екатерина.
— Подслушивала?
— Нет. Просто не топала специально, чтобы тебе было удобно договорить.
Он поморщился.
— Катя, ну зачем ты так?
— А как надо? С радостью? С благодарностью? Или мне сначала спросить, где именно будет жить твоя мать? В комнате или на кухне?
Игорь сразу начал раздражаться:
— Я ничего окончательно не решал.
— Правда? А «поживёшь, сколько надо» — это что?
— Это разговор с матерью, которая на нервах!
Екатерина посмотрела на него и вдруг отчётливо поняла: вот оно. Не просьба. Не обсуждение. Уже распределение мест и ролей, только вслух это ещё не оформлено.
— Я не хочу жить с твоей матерью, — сказала она.
Игорь дёрнул плечом.
— Опять категорично.
— Не категорично. Честно.
Он прошёл мимо неё в комнату, потом вернулся.
— Ты просто её не любишь.
— Да. И этого достаточно.
Игорь будто не ожидал такой прямоты.
— Нормальные люди так не говорят.
— Нормальные люди не заселяют родственников в чужую квартиру без согласия хозяйки.
Он вскинул голову.
— Началось. Опять это твоё «моя квартира». Как будто я тут никто.
Екатерина медленно сняла серьги, положила их на комод в прихожей и только потом ответила:
— Ты мой муж. Но это не значит, что ты можешь распоряжаться жильём, которое тебе не принадлежит.
Игорь рассмеялся коротко и зло.
— Вот ты какая, значит.
— Какая?
— Сразу всё про собственность. Всё про бумаги.
— Потому что ты меня вынуждаешь. Ты не оставляешь другого языка.
Тот вечер закончился тяжёлым молчанием. Игорь демонстративно лёг спать в гостиной. Утром ушёл, не попрощавшись. Днём прислал сообщение: «Надо спокойно поговорить вечером». Екатерина посмотрела на экран и усмехнулась. Обычно «спокойно поговорить» означало, что он уже всё для себя решил и теперь собирается подвести её к правильному, по его мнению, выводу.
Вечером он действительно пришёл спокойный. Даже слишком.
— Давай без истерик, — сказал он, разуваясь.
Екатерина стояла у окна в кухне и держала кружку с водой.
— У меня не было истерики.
— Вот и хорошо. Значит, можно нормально обсудить.
Она не ответила.
Игорь сел за стол, переплёл пальцы, прокашлялся. Это был его вид перед разговорами, в которых он считал себя разумным и справедливым.
— Маме сейчас правда тяжело, — начал он. — Там дом старый, район такой себе, соседи шумные, здоровье уже не то. Она не просится насовсем, если что. Просто поживёт здесь. Временно.
— Временно — это сколько? — спросила Екатерина.
— Ну откуда я знаю? Месяц. Два. Пока не решим, что дальше.
— Кто это «мы»?
Он не сразу понял вопрос.
— В смысле?
— Кто будет решать, что дальше? Ты с мамой?
Игорь нахмурился.
— Катя, не цепляйся к словам.
— Я не цепляюсь. Я уточняю.
Он шумно выдохнул, но сдержался.
— Хорошо. Все вместе.
— Уже лучше, — сказала Екатерина.
После этого он стал осторожнее. Несколько дней к теме не возвращался. Но Екатерина замечала, как он всё чаще разговаривает с матерью в другой комнате, как вдруг начал измерять взглядом гостиную, как однажды спросил, можно ли вынести из шкафа часть её коробок на лоджию.
— Зачем? — спросила Катя.
— Да так. Места больше будет.
— Кому?
— Ну мало ли.
«Мало ли» постепенно становилось слишком конкретным.
Потом пришёл вечер, после которого Екатерина окончательно перестала сомневаться, что её просто ставят перед фактом, только делают это дозированно.
Они были у друзей на новоселье. Небольшая компания, обычные разговоры. Игорь стоял у стола с тарелкой и рассказывал что-то Стасу, мужу хозяйки. Екатерина проходила мимо и услышала:
— Да, мама, скорее всего, к нам переедет. Там уже без вариантов.
Она остановилась так резко, что край свитера зацепился за ручку двери.
Стас ничего не заметил, а вот Игорь увидел жену и на секунду сбился. Но тут же продолжил:
— Ну, не прямо вот насовсем. Посмотрим.
Екатерина не устроила сцену. Не при людях. Только молча посмотрела на него и вышла на балкон. Через минуту Игорь появился рядом.
— Ну чего ты?
— Ты уже рассказываешь чужим людям то, чего мы не обсуждали вдвоём.
— Да что такого? Я просто сказал, что, возможно, мама поживёт у нас.
— Не «возможно». Ты сказал: «без вариантов».
— Это фигура речи.
— Нет, Игорь. Это твоя позиция.
Он потёр переносицу.
— Ты делаешь из мухи слона.
Екатерина отвела взгляд в сторону двора. Внизу кто-то смеялся, хлопнула дверца машины, мимо прошла женщина с ребёнком. Всё было обычным. Только внутри у неё словно что-то собиралось в одну прямую жёсткую линию.
— Хорошо, — сказала она. — Давай я тоже скажу прямо. Я не буду жить с твоей матерью.
— Да почему? Она что, тебе мешать будет?
Екатерина повернулась к нему.
— Потому что это не временная помощь. Это начало чужого хозяйства в моём доме. Потому что твоя мать не умеет жить рядом и не вмешиваться. Потому что ты уже сейчас разговариваешь так, будто вопрос решён. Потому что стоит ей войти сюда с чемоданом, назад всё уже не откатится.
— Ты сейчас преувеличиваешь.
— Нет. Я просто хорошо вижу, как это будет.
Он хмыкнул.
— Ты заранее записала её во враги.
— Я никого никуда не записывала. Я просто помню, как она приходила «на пару дней» и потом неделю рассказывала, как у меня на кухне всё организовано неудобно. Помню, как она без спроса перекладывала мои вещи из шкафа, потому что ей «так логичнее». Помню, как звонила тебе после каждого визита и жаловалась, что я с ней говорю сухо, хотя я только отвечала на её вопросы. И да, я прекрасно понимаю, чем закончится её постоянное проживание здесь. Тем, что я перестану чувствовать себя дома.
Игорь посмотрел на неё с таким выражением, будто она сказала что-то неприличное.
— Всё-таки ты очень жёсткая.
— Возможно, — сказала Екатерина. — Но не слепая.
После новоселья тема почти перестала звучать вслух. Зато в квартире появились странные мелочи. Игорь начал разбирать антресоль. Потом зачем-то привёз от матери два пакета с какими-то вещами.
— Это что? — спросила Катя.
— Да так, забрал. Чтобы у неё место освободить.
Пакеты стояли в углу коридора сутки, потом двое, потом трое. В одном оказались старые полотенца, в другом — какие-то банки и контейнеры. Екатерина, увидев это, не стала выяснять. Просто молча вынесла всё обратно к двери.
— Отвезёшь сегодня же, — сказала она.
Игорь вспыхнул.
— Ты серьёзно? Это просто вещи.
— Именно. А мне в моей прихожей чужой склад не нужен.
Он отвёз. Но с этого дня разговаривал подчёркнуто холодно. Не кричал, не хлопал дверями. И от этого было только хуже. Он словно репетировал роль обиженного, разумного человека, которого вынуждают к крайностям.
Через неделю Екатерина пришла домой и увидела в мессенджере сообщение от Ольги Павловны.
«Катенька, Игорь сказал, что на следующей неделе я, наверное, к вам переберусь. Не переживай, много места не займу. Я женщина тихая».
Екатерина перечитала сообщение дважды.
Потом прошла в спальню, села на край кровати и положила телефон рядом.
Вот и всё.
Больше ждать было нечего.
Теперь уже не намёки, не вздохи, не «может быть», не фигуры речи. Свекровь писала так, как пишут человеку, которого заранее поставили в известность о принятом решении.
И самое поразительное было не это.
Самое поразительное заключалось в том, что у Екатерины не затряслись руки, не сбилось дыхание, не захотелось тут же звонить и выяснять. Наоборот. Внутри стало удивительно ровно, как будто все куски этой истории наконец встали на свои места.
Она не ответила на сообщение.
Дождалась вечера.
Приготовила ужин.
Накрыла на стол.
Игорь пришёл чуть позже обычного, усталый, но с каким-то сосредоточенным лицом. Екатерина сразу поняла: он собирается озвучить то, что уже считает решённым. По тому, как он снял куртку, как молча вымыл руки, как сел за стол не напротив неё, а сбоку. Так садятся люди, когда не хотят разговора на равных, а хотят провести его быстрее.
Они поели почти молча. Игорь несколько раз поднимал глаза, словно примеряясь к началу разговора. Екатерина не помогала ему. Не спрашивала, как прошёл день. Не заполняла паузу.
Наконец он отодвинул тарелку.
— Надо обсудить один момент.
— Обсуждай, — сказала она.
Он кашлянул.
— Мама приедет на следующей неделе.
Фраза прозвучала спокойно. Без нажима. Без извинения. Как сообщение о доставке мебели.
Екатерина несколько секунд смотрела на него, не моргая.
Он выдержал её взгляд, но подбородок у него всё же напрягся.
— Приедет погостить? — уточнила она.
— Нет. Ну… не совсем. Поживёт пока у нас.
— Пока — это сколько?
— Катя, зачем ты опять? Как получится. Не навсегда же.
Екатерина медленно положила салфетку рядом с тарелкой.
— Я правильно понимаю, что меня никто не спрашивал?
Игорь сразу заговорил быстрее, будто этот вопрос мешал ему идти по заранее намеченной колее.
— Ну а что тут спрашивать? Ситуация такая, что надо помочь. Мама одна, ей тяжело. Это временно. Я же не чужого человека в дом веду. И потом, у нас место есть.
Екатерина не перебивала.
Он, воодушевившись её молчанием, продолжил:
— Ты не думай, она мешать не будет. Я ей уже сказал, что в гостиной пока разместимся, потом посмотрим. Она аккуратная. Тебе вообще ничего делать не придётся. Я сам всё организую.
Вот тут Екатерина чуть наклонила голову.
«Я ей уже сказал».
«Разместимся».
«Сам всё организую».
Он не просил. Не советовался. Не обсуждал. Он распределял её пространство, как человек, который давно мысленно перестал считать его чужим.
— То есть ты уже всё решил? — спросила она.
— Да ничего я не решил в одиночку. Просто затягивать нельзя.
— Ты уже сказал матери, что она переезжает?
Игорь отвёл глаза.
— Ну… сказал, что с большой вероятностью да.
Екатерина выпрямилась на стуле. Лицо у неё оставалось спокойным, и именно это, кажется, начало раздражать его сильнее всего.
— А мне ты когда собирался сообщить? После того как привезёшь её чемоданы?
— Катя, не начинай драму.
Она усмехнулась, но без веселья.
— Драму сейчас устраиваешь не я. Ты просто поставил меня перед фактом.
— Я не ставлю. Я объясняю.
— Нет. Объясняют после вопроса. А ты вопрос даже не задал.
Игорь стукнул пальцами по столу.
— Да что изменилось бы, если бы я спросил? Ты бы всё равно отказалась.
— Возможно. Но ты хотя бы признал бы, что у меня есть право решать.
— Я тоже здесь живу.
— Живёшь. Но это не даёт тебе права переселять сюда кого угодно.
— Не кого угодно, а мою мать!
— Именно, — сказала Екатерина. — Твою мать.
Он уставился на неё, будто услышал что-то оскорбительное.
— Знаешь, иногда с тобой невозможно разговаривать. Всё через собственничество. Всё через «моё».
— Потому что ты прекрасно понимаешь, где заканчивается «наше» и начинается «моё», — ответила она тихо. — И именно туда ты сейчас пытаешься зайти без разрешения.
Игорь встал из-за стола.
— Да что ты прицепилась к этим словам? Человек в беде. Нормальные жёны в такой ситуации поддерживают мужа, а не устраивают допрос.
Екатерина тоже поднялась. Не резко. Просто встала и посмотрела ему прямо в лицо.
— Нормальные мужья в такой ситуации сначала спрашивают жену.
— Я и так знаю, что ты против всего, что связано с мамой!
— Нет. Я против того, чтобы за меня решали.
— Это одно и то же.
— Нет, Игорь. Для тебя, может быть, да. Для меня — нет.
Он сделал шаг в сторону, провёл ладонью по волосам и заговорил уже с тем раздражением, которое копил давно:
— Хорошо. Давай без красивых формулировок. Моя мать приедет. Ей нужно где-то жить. Я не собираюсь оставлять её одну. И да, я считаю, что на какое-то время она может пожить здесь. Ничего страшного в этом нет.
Екатерина смотрела на него спокойно.
Сейчас всё было сказано прямо.
И именно этого она ждала последние месяцы.
Не намёков. Не обходных манёвров. Не заботливо упакованного давления. Прямых слов.
Она выдержала паузу, будто проверяя саму себя. Никакой путаницы внутри уже не осталось. Ни жалости, ни страха, ни желания смягчить. Только ясность.
— То есть ты действительно считаешь, что можешь принять это решение без меня? — спросила она.
— Я считаю, что в семье иногда надо думать не только о себе.
Екатерина медленно кивнула.
— Понятно.
Он, кажется, принял это за уступку и заговорил мягче:
— Ну вот и хорошо. Я же не враг тебе. Всё можно устроить нормально. Мама тихая, она…
Екатерина подняла руку, останавливая его.
— Хочешь, чтобы твоя мать жила здесь? Тогда ищи другую квартиру — не мою.
В комнате стало так тихо, что было слышно, как на кухне в кране тонкой струйкой стекает вода.
Игорь застыл.
Сначала он будто не понял. Потом моргнул, и в глазах у него мелькнуло что-то похожее на недоверие. Он явно ожидал спора, слёз, долгого выяснения, уговоров, упрёков — всего, что можно переждать, переспорить, продавить. Но не этой короткой, ровной фразы, в которой не было ни крика, ни сомнения.
— Ты сейчас серьёзно? — спросил он наконец.
— Абсолютно.
— То есть ты выгоняешь меня из дома из-за моей матери?
— Я никого не выгоняю. Я обозначаю границу. Либо в этой квартире решения принимаются со мной, либо ты решаешь свои вопросы в другом месте.
— Какая же ты… — начал он и осёкся.
Екатерина ждала.
Он так и не подобрал слово.
Потому что любое слово сейчас только подтвердило бы её правоту.
Игорь открыл рот, потом закрыл. Прошёлся по комнате, остановился у окна, вернулся обратно. Впервые за весь этот разговор он выглядел человеком, у которого закончился готовый текст.
— Ты не оставляешь мне выбора, — глухо сказал он.
— Нет, Игорь. Это ты пытался не оставить его мне.
Он снова замолчал.
Екатерина смотрела на мужа и вдруг ясно увидела, как именно всё было устроено с самого начала. Не одним разговором, не одним сообщением, не одной фразой за столом. Это складывалось постепенно. Намёк за намёком. Уступка за уступкой. Проверка за проверкой. Сначала спросить про «временно». Потом привезти пакеты. Потом освободить шкаф. Потом рассказать друзьям. Потом написать от имени матери. Потом сообщить дату приезда.
Если бы она уступила сейчас, дальше за неё действительно решали бы всё.
Кто будет жить в её квартире.
Где будут лежать её вещи.
Что считается нормальным.
На что ей «не стоит так реагировать».
Сколько места она должна уступить.
Сколько неудобств потерпеть.
Сколько раз промолчать ради чужого спокойствия.
Игорь медленно опустился на стул. Он больше не спорил. Не потому, что согласился. Просто понял: продавить не получится.
Екатерина взяла со стола его тарелку и отнесла к мойке. Потом вернулась, выключила верхний свет и оставила только лампу над столом.
Лицо у Игоря в полумраке выглядело чужим.
— Значит, вот так, — сказал он.
— Да, — ответила Екатерина.
Он кивнул, не глядя на неё.
И именно в этот момент ей стало окончательно ясно: решения за неё здесь больше никто принимать не будет.