Был тёплый майский праздник. Окна квартиры на втором этаже оставались распахнутыми настежь, и с улицы доносились песни, смех и радостные голоса. Инна стояла у гладильной доски посреди комнаты и водила горячим утюгом по детским пелёнкам. Ей мешал огромный живот — шёл уже восьмой месяц беременности, и любое движение давалось с трудом.
На кухне завтракали свекровь Екатерина Степановна и муж Сергей. Свекровь торопливо разогревала вчерашние котлеты и кормила сына, который забежал всего на минуту — перекусить перед тем, как снова убежать по своим общественным делам. Вечером в клубе обещали дать концерт для передовиков производства, и Сергей отвечал за плакаты и оформление сцены.
— Сережа, ты хоть суп поешь, — причитала Екатерина Степановна, пододвигая тарелку. — Совсем себя не бережешь. А она, между прочим, даже не подумала тебе завтрак собрать.
— Мам, оставь, — устало ответил Сергей, не поднимая глаз. — У меня голова другим занята.
Инна слышала каждое слово. Она давно научилась не обращать внимания на шипение свекрови, но сегодня почему-то слова кололи особенно сильно. Инна и Сергей перестали ходить куда-либо вместе уже несколько месяцев назад: ни в кино, ни в театр, ни на обычную прогулку. Он вечно спешил, вечно был занят. Казалось, что появления ребёнка ждала только она, а больше никто в этой семье.
Родители Инны умерли давно, когда она ещё училась в медицинском училище. Единственное, что осталось от них, — однокомнатная квартира в спальном районе. После свадьбы Сергей настоял, чтобы они переехали жить к его матери, а Иннину квартиру продали. На вырученные деньги купили машину — «Жигули» шестой модели, которые Сергей давно присматривал. Так и сделали. Но спустя месяц после покупки муж разбил машину вдребезги, влетев в столб на скользкой дороге. Хорошо, что сам остался жив, только ушиб плечо. Теперь, когда отношения в семье стали натянутыми, Инна часто жалела о проданной квартире. Но вслух она этого никогда не говорила.
Екатерина Степановна с большим трудом терпела сноху. Терпела — громкое слово. Скорее она выносила её присутствие в своей квартире, как неизбежное зло. При каждом удобном случае свекровь высказывала своё мнение соседкам по лестничной площадке и подругам по телефону.
— Какая же она хозяйка? — возмущалась она, понижая голос ровно настолько, чтобы Инна могла расслышать из комнаты. — Никакая. Бедный мой Сережа, как ему не повезло с женой. Она обманом завлекла его в свои сети, соврала, что беременна от него. Вот ведь хитрая! Я-то знаю, что она лжёт.
Подобные разговоры за спиной Инны велись постоянно, при любом удобном случае. Инна старалась не слушать, но слова впивались под кожу, как занозы. Из-за сплетен, распускаемых свекровью, соседи сначала перестали здороваться, а потом и вовсе начали коситься при встрече.
— Что же такого можно обо мне рассказать, что все шарахаются? — однажды спросила Инна мужа.
— Не выдумывай, — отмахнулся Сергей. — Мама тебе не враг.
Инна замолчала и больше к этому не возвращалась. Она тогда ещё думала: вот родится внучка, бабушка увидит её, и вся злость улетучится. Дочку Инна чувствовала уже давно, хотя УЗИ точно не говорило. Она даже имя придумала — Катя, в честь своей бабушки.
Сергей в последний год сильно изменился. Раньше он мог принести чай в постель, мог обнять просто так, без повода. Теперь же он постоянно задерживался на работе, а в праздник и вовсе пропадал с утра до вечера. Даже в этот тёплый майский день его не было дома — он забежал только на пятнадцать минут, быстро проглотил завтрак, чмокнул мать в щёку и выскочил за дверь, даже не взглянув в сторону комнаты, где Инна гладила пелёнки.
— Сережа, — окликнула его Инна, когда он уже натягивал ботинки в прихожей.
— Что? — обернулся он с раздражением.
— Мы сегодня ужинать будем вместе? Я хотела поговорить про коляску.
— Не знаю. Посмотрим. Вечером концерт, я занят.
Дверь хлопнула. Инна осталась стоять посреди коридора с пелёнкой в руках. Екатерина Степановна вышла из кухни, вытирая руки о полотенце, и бросила на сноху тяжёлый взгляд.
— Чего встала? Гладь дальше. Мне к приходу гостей всё должно блестеть.
— Каких гостей? — переспросила Инна.
— Моих. Или ты думаешь, что я из-за твоего положения буду отказываться от нормальной жизни?
Инна ничего не ответила. Вернулась к гладильной доске и продолжила водить утюгом. Живот напрягся — ребёнок толкнулся изнутри, будто протестуя против всего, что происходит вокруг.
— Тише, Катюша, — прошептала Инна. — Всё будет хорошо.
Она ещё не знала, как сильно ошибётся.
Глава 2. Пошли вон из моей квартиры
Роды прошли тяжело. Инна промучилась почти сутки, но когда наконец услышала первый крик дочери, забыла обо всём на свете. Катя родилась крепенькой, с тёмными волосиками и громким голосом, который заполнил всю палату. Инна плакала от счастья и усталости, прижимая маленький тёплый комочек к груди.
Сергей приехал в роддом только на третий день. Зашёл хмурый, держа в руках засохший букет гвоздик, даже не поцеловал жену, только глянул на дочь краем глаза.
— Выписывайтесь скорее, — буркнул он. — Мать одна дома не справляется.
— А что случилось? — спросила Инна, чувствуя, как внутри разрастается холодная пустота.
— Всё нормально. Просто хозяйство большое.
Он ушёл, даже не спросив, как прошли роды. Инна смотрела на закрывшуюся дверь и молча гладила Катю по головке.
Дома стало ещё хуже, чем до беременности. Екатерина Степановна не помогала, а только ворчала. Она не подходила к внучке, не брала её на руки, ни разу не назвала по имени. Когда Катя плакала по ночам, свекровь громко вздыхала за стенкой и наутро заявляла:
— Никакого покоя из-за твоего ребёнка. Мы с Сергеем спать не можем. Ты бы хоть успокаивала её как-то.
— Я успокаиваю, — тихо отвечала Инна. — Дети плачут, это нормально.
— Нормально у тех, кто рожать не умеет.
Инна зажимала зубы и молчала. Ей некуда было идти. Родители умерли, квартира продана, денег нет. Сергей всё реже появлялся дома, ссылаясь на работу. А когда приходил, то ложился на диван и смотрел в потолок, не замечая ни жены, ни дочери.
Однажды вечером Инна вышла в магазин за хлебом и встретила соседку с первого этажа — тётю Любу. Та всегда была доброй, но сейчас отвела глаза и быстро прошла мимо.
— Здравствуйте, тётя Люба, — окликнула её Инна.
— Здравствуй, здравствуй, — пробормотала та, ускоряя шаг.
Инна вернулась домой растерянная. За ужином она спросила у Сергея:
— Что происходит? Почему на меня все смотрят как на прокажённую?
Сергей отодвинул тарелку и усмехнулся.
— Сама не знаешь?
— Что я должна знать?
— Люди говорят, что ты до меня гуляла. Что Катька не моя.
Инна почувствовала, как земля уходит из-под ног. Она посмотрела на мужа, ища в его глазах хоть каплю прежней любви, но увидела только усталую злобу.
— Серёжа, это неправда. Ты же знаешь. Ты был у меня первым.
— Мама говорит, ты хитрая. Могла и соврать.
— Ты матери веришь больше, чем мне?
Сергей не ответил. Встал из-за стола, надел куртку и вышел, хлопнув дверью. Инна осталась сидеть на кухне одна. Катя заплакала в комнате, и Инна пошла укачивать дочь, чувствуя, как слёзы сами текут по щекам.
Шли недели. Отношения становились только хуже. Свекровь при каждом удобном случае повторяла соседкам:
— Она обманула моего сына. Ребёнок нагулянный, а он мучайся теперь. Ни капли Серёжиного в этой девчонке. Я-то сразу поняла, как увидела.
Инна слышала эти разговоры через тонкую стену. Она пробовала говорить со свекровью, просила прекратить ложь, но Екатерина Степановна только усмехалась.
— Правда глаза колет? — бросала она. — Сама знаешь, от кого родила.
— Я родила от вашего сына, — твёрдо сказала Инна однажды. — И вы это знаете.
— Ах ты дрянь! — закричала свекровь. — Ещё учить меня вздумала? Вон из моей кухни!
Инна ушла в комнату, закрыла дверь и долго сидела на кровати, прижимая к себе спящую Катю. Девочке было уже полгода, она начинала узнавать маму, улыбалась ей, но на отца и бабушку смотрела с настороженностью.
Однажды Сергей пришёл домой пьяным. Инна не видела его таким никогда — шатался, говорил невнятно, глаза были красные и злые.
— Точно, люди говорят, ты нагуляла ребёнка, — начал он, размахивая руками перед перепуганным лицом жены. — Совсем твоя девчонка на меня не похожа. А ещё хочешь, чтобы я её кормил? Не будет этого!
— Сережа, что ты говоришь? — Инна попятилась, прикрывая собой кроватку, где спала Катя. — Зачем слушаешь сплетни? Мы же любим друг друга. Или ты уже не любишь нас?
— Любовь... — он горько рассмеялся. — Мать мне всю жизнь спасла. Сказала, что ты меня окрутила. И машину мою ты прокляла, потому и разбил.
— Ничего я не проклинала. Ты сам в столб влетел.
— Молчи! — заорал он. — Ни копейки не получишь, хитрая!
Он схватил со стола тарелку и швырнул её в стену. Тарелка разлетелась на куски. Катя проснулась и закричала от страха. Инна бросилась к дочке, закрыла её своим телом.
— Уйди, — тихо сказала она. — Уйди сейчас же.
Сергей постоял, покачиваясь, потом развернулся и вышел. До утра его не было.
На следующий день выяснилось, что Сергей потерял деньги, полученные на работе. Он должен был сдать отчёт и принести домой зарплату, но пропил всё в компании новых приятелей. Екатерина Степановна, узнав об этом, подняла истерику. Она выбежала на лестничную клетку и закричала на весь подъезд:
— Вот до чего жена довела мужа! Посмотрите, люди добрые, сгубила мужика! Никогда раньше не пил, а тут запил, и всё из-за неё!
Соседи выходили на лестницу, перешёптывались, качали головами. Инна стояла в дверях, держа на руках плачущую Катю, и молчала. Ей нечего было сказать.
Сергей пропал на неделю. Инна позвонила ему на работу, и секретарша сказала, что он ушёл в отпуск за свой счёт. Позже выяснилось — он жил у новой бухгалтерши Наташи, которая недавно устроилась в их отдел. Наташа была яркой, громкой, с короткой стрижкой и длинными ногтями. Она не стеснялась и сама позвонила Инне однажды вечером.
— Забери свои вещи, — сказала Инна в трубку.
— Какие вещи? — удивилась Наташа.
— Мои вещи, которые Сергей у вас оставил. Я хочу, чтобы он вернулся домой и поговорил со мной.
— Он не вернётся, — засмеялась Наташа. — Мы уезжаем за границу. У нас совместный бизнес.
Инна опустила трубку. Внутри всё оборвалось.
Через два дня Сергей пришёл сам. Был трезвый, собранный, но чужой. Он сел на кухне напротив Инны, не глядя ей в глаза.
— Я уезжаю в длительную командировку, — сказал он. — Вот представился случай.
— Какую командировку? — спросила Инна, хотя уже знала ответ.
— За границу. На год. Может, больше.
— А как же мы? — Инна кивнула на комнату, где играла Катя. — Как же я без тебя?
— Ты справишься. Ты сильная.
— Серёжа, не надо. Останься. Мы всё наладим. Я устроюсь на работу, Катя подрастёт.
Он помотал головой.
— Всё решено. Билеты завтра.
Екатерина Степановна стояла в дверях, сложив руки на груди. Она смотрела на Инну с торжеством.
— Сынок, ты правильно делаешь, — сказала она. — Отдохни от неё.
Инна хотела что-то сказать, но не смогла. Она просто встала и ушла в комнату к Кате.
Утром Сергей собрал чемодан. Инна молча накормила дочку, одела её потеплее.
— Мы тебя проводим, — сказала она. — Я сейчас оденусь.
В аэропорту она увидела Наташу сразу. Та стояла у стойки регистрации, курила и болтала по телефону. Увидев Инну с ребёнком, она улыбнулась и помахала рукой Сергею.
— Ну что, простился, дорогой? — спросила она, подходя и обнимая его при жене. — Идём, скоро регистрация, я там тебя жду.
Инна перевела взгляд на мужа. Тот опустил глаза. Наташа ушла вперёд, покачивая бёдрами.
— Это правда? — спросила Инна. — Ты уезжаешь с ней?
— Это командировка, — глухо сказал Сергей. — Нам по пути.
— Ты не вернёшься.
Он молчал. Катя на руках у Инны захныкала, почувствовав напряжение. Сергей посмотрел на дочь, потом на жену.
— Всё, — сказал он сухо. — Прощай.
Он развернулся и пошёл к стойке регистрации, где его ждала Наташа. Инна стояла не двигаясь. Она смотрела, как он уходит, и не верила, что это происходит на самом деле. Катя заплакала громче, и Инна прижала её к себе.
— Всё хорошо, доченька, — прошептала она. — Всё будет хорошо.
Она вышла из аэропорта, села в автобус и поехала обратно в город. Всю дорогу она смотрела в окно и не плакала. Слёзы пришли позже, когда автобус остановился у её остановки.
Она поднялась на второй этаж, подошла к знакомой двери, нажала на звонок. Дверь открылась сразу, будто свекровь ждала её у порога.
Екатерина Степановна держала в руках чемодан — тот самый, в котором Инна принесла свои вещи, когда переезжала сюда несколько лет назад. Чемодан был старый, потёртый, с отломанным колесиком.
— Уходи, — сказала свекровь, выставляя чемодан на лестничную площадку. — Ты теперь здесь никто.
— Куда мне идти? — спросила Инна, чувствуя, как немеют губы. — У меня ничего нет.
— А меня не волнует. Как же я давно мечтала сказать тебе это в лицо. Убирайся.
— Екатерина Степановна, дайте хотя бы вещи собрать. Кате нужно...
— Всё твоё уже в чемодане. Остальное — моё. И ребёнка забирай. Не нужен мне здесь чужой выкормыш.
Дверь захлопнулась. Инна услышала, как щёлкнул замок, потом звякнула цепочка.
Она осталась на лестничной клетке одна. На руках у неё спала Катя, убаюканная долгой дорогой, и что-то бормотала во сне. Чемодан стоял у ног. Инна опустилась на корточки, прислонилась спиной к холодной стене и закрыла глаза.
Она готова была разрыдаться и закричать от обиды, но Катя спала так сладко, что женщина боялась её разбудить. Инна глубоко вздохнула, вытерла щёки, достала телефон. Руки дрожали. Она нашла номер подруги Даши, с которой училась в медицинском училище.
— Даш, привет, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— Инка, ты чего? Голос странный.
— Меня выгнали. С ребёнком. Можно к тебе?
— Конечно, приезжай! — закричала Даша в трубку. — Давай, жду вас. Что-нибудь придумаем.
Инна поднялась, взяла чемодан, подхватила повыше спящую дочку и пошла вниз по лестнице. За её спиной осталась закрытая дверь, за которой свекровь уже звонила соседкам и рассказывала, какую наконец избавилась от обузы.
Никто не знал тогда, что пройдёт семь лет и всё перевернётся.
Глава 3. Семь лет спокойной жизни
У Даши была маленькая однушка на окраине города. Сама Даша работала продавщицей в хлебном магазине, жила одна и не жаловалась. Когда Инна позвонила в дверь с чемоданом и спящей Катей на руках, Даша даже не стала задавать лишних вопросов.
— Заходи, — сказала она, отступая в сторону. — Размещайтесь.
— Даш, я ненадолго, — ответила Инна, переступая порог. — Месяц, ну полгода максимум. Я работу найду, сниму жильё.
— Говоришь, как моя мама, — усмехнулась Даша. — Она тоже всегда говорила «ненадолго», а потом жила у бабушки три года. Не парься. Место всем хватит.
Инна поставила чемодан в угол и опустилась на табуретку. Катя спала, уткнувшись носом в мамино плечо. Даша налила чаю, положила на стол печенье.
— Выгнала? — спросила она тихо.
— Выгнала. Сразу, как Сергей улетел.
— Змея, — покачала головой Даша. — Я всегда это говорила. А ты не верила.
— Верила. Просто деваться было некуда.
Инна прожила у Даши два года. Первое время было невыносимо трудно. Катя часто болела, привыкая к новому месту, и ночами плакала. Инна спала урывками, но уже через месяц нашла подработку — мыла полы в ближайшей поликлинике после смены. Денег едва хватало на памперсы и кашу, но Даша помогала, подкармливала, давала одежду.
— Ты бы образование своё вспомнила, — сказала Даша однажды. — Ты же медсестра. Диплом у тебя есть.
— Есть, — кивнула Инна. — Но с ребёнком на руках куда меня возьмут?
— А ты Катьку в сад отдай. У нас тут недалеко ясли открыли.
Инна сходила, записалась в очередь. Кате тогда было два с половиной года. Через полгода место нашлось. Инна устроилась медсестрой в неврологическое отделение городской больницы. Работа была тяжёлая, но привычная. Она быстро влилась в коллектив, и заведующая, пожилая Галина Петровна, сказала ей как-то:
— Инна, ты толковая. Оставайся. Мужики уходят, а ты оставайся.
Инна осталась.
Когда Кате исполнилось три года, Инна сняла квартиру в пяти минутах ходьбы от больницы. Это была крошечная студия с одним окном, старым диваном и вечно капающим краном на кухне, но это было своё. Своё, не чужое.
— Кать, мы дома, — сказала Инна, внося дочку на руках через порог.
— Это наш дом? — спросила девочка, оглядывая пустые стены.
— Наш.
Они прожили в этой квартире семь лет. Катя ходила в детский сад, потом в школу. Инна работала день и ночь, выбилась в старшие медсёстры, получала прибавку. Они ни в чём не нуждались, хотя и не купались в роскоши. Инна купила новую мебель, повесила шторы, поставила на подоконник цветы. Жизнь налаживалась.
О Сергее она почти не вспоминала. Иногда, когда Катя спрашивала, где её папа, Инна отвечала коротко:
— Уехал. Далеко.
— А бабушка?
— Тоже там.
Катя быстро перестала задавать вопросы. Девочка росла спокойной, рассудительной не по годам. Училась хорошо, помогала маме по дому, никогда не капризничала. Инна смотрела на дочь и не могла нарадоваться. Катя была похожа на неё, только глаза — Сергея, карие, с длинными ресницами. Но Инна старалась не думать об этом.
Шли годы. Инна привыкла к своей жизни, к работе, к маленькой уютной квартире. Она почти забыла про Екатерину Степановну, про те унижения, про чемодан на лестничной клетке. Почти, но не совсем. Иногда по ночам она просыпалась от того, что слышит тот самый звонок — как тогда, у двери свекрови. Сердце колотилось, и долго не могла уснуть.
Однажды утром, в обычный вторник, Инна пришла на смену. Она переоделась в белый халат, заколола волосы, взяла карточки пациентов в приёмном покое. Дежурная медсестра Нина Петровна сказала:
— Инна, там в четвёртой палате новая. Женщину привезли ночью, инсульт. Тяжёлая совсем, родных нет.
— Поняла, — кивнула Инна. — Сейчас зайду.
Она взяла тонометр, градусник и пошла по коридору. В четвёртой палате было две койки. На первой лежала старая знакомая баба Шура, которую привозили уже третий раз за год. На второй — женщина, лицом к стене, с капельницей в руке.
Инна подошла, взяла её за запястье, чтобы проверить пульс. Рука была тёплая, но вялая. Женщина повернула голову, открыла глаза.
Инна замерла.
Перед ней лежала Екатерина Степановна. Постаревшая на двадцать лет, с отёчными веками, перекошенным ртом и следами страданий на сером лице. Это была она. Та самая свекровь, которая выставила её с ребёнком на лестницу. Которая называла Катю «чужим выкормышем». Которая шептала соседкам про нагулянного ребёнка.
Инна почувствовала, как пол уходит из-под ног. Пульс на запястье был частый, неровный.
— Как вы себя чувствуете? — спросила Инна ровным голосом, стараясь, чтобы он не дрожал.
Екатерина Степановна смотрела на неё и не узнавала. Глаза были мутными, безжизненными. Женщина зашевелила губами, пытаясь что-то сказать, но из горла вырвалось только невнятное мычание.
— Не волнуйтесь, — сказала Инна. — Речь восстановится. Главное, что живы.
Она измерила давление, записала показатели в карту и вышла в коридор. Там прислонилась к стене и закрыла глаза. Сердце колотилось где-то в горле.
— Ты чего, Инна? — спросила Нина Петровна. — Плохо?
— Нет. Всё нормально. Это… это знакомая. Давняя.
— Родственница?
— Свекровь. Бывшая.
Нина Петровна понимающе кивнула и не стала больше спрашивать.
Весь день Инна работала как автомат. Она заходила в четвёртую палату, кормила Екатерину Степановну с ложки, меняла постельное, подносила судно. Свекровь смотрела на неё и иногда пыталась говорить, но выходили только бессмысленные звуки. Один раз Инна поймала себя на мысли, что может развернуться и уйти. Может попросить Нину Петровну поставить другую медсестру на эту палату. Может сделать вид, что не узнала. Но что-то внутри не позволяло.
Вечером, перед концом смены, она села на край кровати Екатерины Степановны.
— Вы меня узнаёте? — спросила она.
Свекровь долго всматривалась в лицо Инны, потом по щекам у неё потекли слёзы. Она кивнула. Один раз. Медленно, тяжело, но кивнула.
— Я буду вас навещать, — сказала Инна. — Поправляйтесь.
Она встала и вышла. Дома её ждала Катя.
— Мам, ты какая-то грустная, — сказала девочка, когда Инна разогревала ужин.
— Устала, дочка.
— Опять тяжёлые больные?
— Да. Одна знакомая. Очень старая и больная.
— Кто?
Инна помолчала, помешивая суп в кастрюле.
— Твоя бабушка, — сказала она наконец. — Екатерина Степановна.
Катя отложила ложку.
— Какая бабушка? У меня нет бабушки. Ты сама говорила.
— Да, говорила. Но она твоя бабушка по отцу. Она в больнице. Одна.
— А где папа? — спросила Катя.
— Не знаю. Наверное, тоже там, где и был.
Девочка замолчала. Инна поставила тарелки на стол, и они начали есть в тишине.
— Мам, — сказала Катя через несколько минут. — А что ты хочешь делать?
— Не знаю, — честно ответила Инна. — Пока не знаю.
На следующий день она пришла на смену раньше обычного. Зашла в четвёртую палату. Екатерина Степановна спала. Инна села на стул у окна и стала ждать. Когда свекровь проснулась, Инна помогла ей умыться, покормила завтраком.
— А где Сергей? — спросила она. — Почему он не приходит?
Свекровь заплакала снова. Слёзы текли по морщинистым щекам, она пыталась что-то сказать, но слова не складывались.
— Никого, — наконец разобрала Инна. — Нет никого.
— Вы одна живёте?
Свекровь кивнула.
Инна вздохнула. Она могла бы развернуться и уйти. Она имела на это полное право. Но вместо этого она взяла расчёску и начала аккуратно расчёсывать спутанные седые волосы Екатерины Степановны.
— Поправляйтесь, — повторила она. — Всё будет хорошо.
Она ещё не знала, что через несколько недель примет решение, которое изменит всё.
Глава 4. Решение
Инна навещала Екатерину Степановну каждый день. Она приходила до смены, задерживалась после, кормила свекровь, переворачивала её, меняла бельё, сидела рядом и разговаривала. Сначала свекровь не отвечала — только смотрела мутными глазами и плакала. Потом речь начала понемногу возвращаться. Слова выходили тяжёлые, невнятные, иногда Инне приходилось по нескольку раз переспрашивать, но они говорили.
— Вы простите меня, — прошептала Екатерина Степановна на десятый день, когда Инна поднесла к её губам ложку с бульоном.
— Ешьте, — ответила Инна. — Не надо об этом.
— Надо. Я ведь знала, что Катя Серёжина. Знала. А всё равно… злость меня ела.
— Почему вы меня невзлюбили? — спросила Инна, отставляя тарелку. — Я же ничего плохого вам не сделала.
Свекровь закрыла глаза. Слёзы снова потекли по щекам.
— Ревновала, — сказала она едва слышно. — Сережа мой был. Только мой. А тут ты появилась. Он на тебя смотрел иначе. А на меня перестал.
— Но вы могли жить мирно. Я не отнимала его у вас.
— Отняла. Хоть и не специально. А потом я сама поверила в то, что придумала. Что Катя не его. Легче так было. И соседкам говорила, и себе повторяла. А теперь… теперь одна.
Инна молчала. Она смотрела на исхудавшее лицо свекрови, на её дрожащие руки, на синие вены под тонкой кожей. Эта женщина выгнала её с ребёнком на улицу. Лишила последнего крова. Разрушила семью своими сплетнями. И теперь лежала здесь, беспомощная и никому не нужная.
— А Сергей где? — спросила Инна. — Вы говорили, он работает. Где именно?
— Не знаю. Он уехал с той… с Наташей. Они вроде поженились, потом разошлись. Он звонил раз в полгода, денег присылал иногда. А в прошлом году перестал. Телефон сменил, адрес не оставил.
— Вы пробовали его найти?
— Куда мне, старой. Я и ходить-то уже плохо стала.
Инна достала телефон.
— Дайте номер, который у вас был. Я позвоню.
Свекровь продиктовала номер дрожащим голосом. Инна набрала. В трубке запищало: «Абонент недоступен».
— Не берёт, — сказала она. — Но это ничего. Я попробую позже.
Через три недели Екатерину Степановну начали готовить к выписке. Лечащий врач, молодой невролог Дмитрий Алексеевич, вызвал Инну в ординаторскую.
— Инна Сергеевна, ваша пациентка, Екатерина Степановна, нуждается в постоянном уходе. Сама себя она обслуживать не сможет. Речь восстановилась процентов на шестьдесят, ходит с трудом, нужны палки или ходунки. Вопрос: кто будет за ней смотреть дома?
— У неё есть сын, — ответила Инна. — Но мы не можем его найти.
— Тогда социальные службы. Интернат или сиделка за счёт государства. Но это очередь, документы, время. А выписывать её надо уже через пару дней.
Инна вышла из ординаторской. В голове шумело. Она подошла к палате, заглянула внутрь. Екатерина Степановна сидела на кровати, опершись спиной о подушку, и смотрела в окно. Вид у неё был потерянный.
— Вас выписывают, — сказала Инна, садясь рядом. — Через два дня.
— Домой? — спросила свекровь с надеждой.
— Да. Но вам нужен уход. Вы сами не справитесь.
— А кто же… — старуха замолчала, потом добавила тихо: — Одна я. Никого.
Инна встала, вышла в коридор и набрала номер Даши.
— Даш, привет. Ты дома?
— Дома. А что?
— Мне нужен совет. Та свекровь, помнишь? Она в больнице. Выписывается. Не к кому.
— А ты тут при чём? — удивилась Даша. — Она тебя выгнала. Забыла?
— Не забыла. Но она старая и больная. И одна.
— Инка, не бери на себя лишнее. У тебя дочка, работа, квартира. Куда ты её денешь?
— Не знаю. Думаю.
— Глупости не думай. Пока.
Даша бросила трубку. Инна постояла, потом набрала номер Сергея снова. Абонент был недоступен. Она зашла в интернет, поискала его в соцсетях — ничего. Наташа тоже исчезла. Будто их и не было.
Вечером Инна вернулась домой. Катя делала уроки за маленьким столом у окна. Увидев маму, отложила ручку.
— Ты опять грустная, мам.
— Кать, помнишь, я говорила про бабушку?
— Ту, которая нас выгнала?
— Да. Её выписывают из больницы. Она совсем слабая, сама себя не прокормит, не умоет. И некуда ей идти. Одна в пустой квартире.
Катя нахмурилась.
— А где тот дядька, который её сын? Где папа, в смысле?
— Не знаю. Потерялся.
— И что теперь? Ты хочешь её к нам взять?
Инна помолчала.
— Не знаю, дочка. Хочу спросить у тебя. Как ты думаешь?
Катя долго молчала, глядя в окно. Потом сказала:
— Тётя Даша рассказывала, как она тебя выставила. С чемоданом. И я маленькая была на руках. Мне её не жалко.
— И мне не жалко, — тихо сказала Инна. — Но я не могу оставить её умирать одну. Я медсестра. Это против того, чему меня учили.
— А меня ты спросила?
— Спрашиваю.
Девочка вздохнула по-взрослому.
— Если она будет жить у нас, она опять будет говорить, что я чужая? Что я не внучка?
— Не знаю. Я не дам ей тебя обижать. Никогда больше не дам.
— Тогда ладно. Но если она начнёт, ты её выгонишь. Сразу.
— Договорились.
Инна обняла дочь и долго не отпускала.
На следующий день она пришла к Екатерине Степановне и села напротив.
— Я нашла вам место, — сказала она. — Вы будете жить у меня.
Свекровь подняла на неё испуганные глаза.
— Ты… ты что? Зачем?
— Потому что некому больше. Вы не умрёте на улице.
— Но я же тебя… я же…
— Знаю. Не надо.
Инна достала из сумки чистую одежду, которую взяла из дома — старые джинсы и свитер, потому что у свекрови ничего своего не было, кроме больничной пижамы.
— Одевайтесь. Сегодня я оформлю документы на выписку, завтра заберу вас.
Екатерина Степановна заплакала. На этот раз тихо, без всхлипов, только слёзы катились по морщинистым щекам.
— Прости меня, Инна, — прошептала она. — Прости, дуру старую.
— Я вас не простила, — ответила Инна. — И, наверное, никогда не прощу. Но вы будете жить у меня.
В день выписки Инна взяла на работе отгул, вызвала такси и привезла свекровь в свою маленькую квартиру. Катя стояла в дверях, сложив руки на груди, и смотрела на незнакомую старуху.
— Здравствуйте, — сказала девочка сухо.
— Катенька… — прошептала Екатерина Степановна. — Какая ты большая. Совсем на Серёжу не похожа. На маму свою похожа. Красивая.
Катя ничего не ответила. Она развернулась и ушла в свою комнату, плотно закрыв дверь.
Инна провела свекровь на диван, помогла разуться, укрыла пледом.
— Отдыхайте. Я приготовлю ужин.
Екатерина Степановна оглядывала комнату — чужую, маленькую, но чистую и уютную. На подоконнике стояли цветы в горшках, на стене висели детские рисунки. Из-за закрытой двери доносились звуки — Катя включила мультики на телефоне.
— Ты одна её растила? — спросила свекровь.
— Одна.
— А Сергей хоть раз помог?
— Ни разу.
Старуха закрыла глаза и замолчала. Инна ушла на кухню и тихонько заплакала, режа лук. Она не знала, правильно ли поступила. Но выбора у неё не было.
Через час она позвонила Даше.
— Я её забрала, — сказала Инна.
— Что?! — закричала Даша. — Ты с ума сошла!
— Может быть. Но иначе она умерла бы одна.
— А твоя дочь? Что Катя?
— Сказала, что если свекровь начнёт обижать, я её выгоню.
— И ты выгонишь?
— Выгоню. Я теперь умею.
Даша тяжело вздохнула.
— Ладно, Инна. Ты сильная. Но я на твоём месте не смогла бы.
— Я тоже думала, что не смогу. А вот смогла.
Они попрощались. Инна вытерла слёзы, поставила на стол тарелки с супом и позвала всех ужинать.
Катя вышла из комнаты, села напротив бабушки и впервые посмотрела ей прямо в глаза.
— Вы меня не знаете, — сказала девочка. — И я вас не знаю. Но маму обижать больше не дам. Понятно?
Екатерина Степановна кивнула.
— Понятно, внучка. Понятно.
И это было первое слово, которое она сказала Кате не врага, а по-настоящему.
Глава 5. Последний звонок
Первые дни в маленькой квартире были самыми трудными. Екатерина Степановна почти не вставала с дивана, ходила с трудом, опираясь на палку, которую Инна купила в аптеке. Она боялась лишний раз пройти по комнате, боялась взять что-то со стола без спроса, боялась даже дышать громко. Катя держалась отчуждённо, здоровалась сухо, помогала только по просьбе мамы и сразу уходила в свою комнату.
Инна разрывалась между работой, домом и уходом за больной свекровью. Она вставала в шесть утра, готовила завтрак, помогала Екатерине Степановне умыться и одеться, бежала на смену, возвращалась, готовила ужин, делала уколы, перестилала постель. Катя помогала, как могла: мыла посуду, вытирала пыль, ходила в магазин за хлебом.
— Мам, ты совсем не отдыхаешь, — сказала Катя однажды вечером. — У тебя круги под глазами.
— Потерпи, дочка. Она окрепнет, станет легче.
— А если не окрепнет?
— Значит, будем жить так.
Через месяц Екатерина Степановна начала понемногу ходить сама, без палки, хотя и держалась за стены. Она научилась сама наливать себе чай, разогревать еду в микроволновке, даже пыталась мыть посуду, но Инна запрещала.
— Вы гостья, — говорила Инна. — Отдыхайте.
— Какая я гостья? — вздыхала свекровь. — Я тут нахлебница. Ни денег, ни здоровья, ни ума.
— Здоровье вернётся. А ум у вас был всегда. Просто злость застилала глаза.
Екатерина Степановна замолкала и кивала. Она больше никогда не говорила плохо о Кате, не называла её чужой. Наоборот, когда девочка приходила из школы, старуха смотрела на неё с таким выражением, будто пыталась запомнить каждую чёрточку.
— Ты на маму свою похожа, — сказала она однажды Кате. — Такая же красивая и упрямая.
— А на папу я не похожа? — спросила Катя.
— Нет. Слава богу.
Катя удивилась, но ничего не сказала.
Прошёл ещё месяц. Инна продолжала звонить по номеру Сергея, который дала свекровь. Однажды вечером, когда она уже перестала надеяться, в трубке неожиданно ответили.
— Алло, — сказал мужской голос. Чужой, уставший, но знакомый.
— Сергей? — спросила Инна, не веря своим ушам.
Пауза. Долгая, тяжёлая.
— Инна? Это ты?
— Да. Я. Твоя мама в больнице была. Инсульт. Я её к себе забрала. Ты знал?
— Я… я номер сменил. Не хотел, чтобы она звонила. Она постоянно просила денег, жаловалась. А у меня своих проблем полно.
— У тебя мать умирала одна, — тихо сказала Инна. — Ты хоть представляешь, в каком состоянии она была?
— Она всегда была в плохом состоянии. Вечно недовольная, вечно всех учила. Я устал.
— Ты устал, — повторила Инна. — А я твою мать кормлю с ложки, подмываю, лекарства даю. И дочка твоя помогает. А ты устал.
Сергей молчал.
— Приезжай, — сказала Инна. — Хотя бы посмотри на неё.
— Не могу. Я сейчас в другом городе. Работаю дальнобойщиком. График жёсткий.
— Дай мне адрес, где ты живёшь.
— Нет адреса. Я в кабине живу.
— Тогда хотя бы поговори с ней по телефону.
Сергей снова замолчал. Потом сказал:
— Дай её.
Инна подошла к дивану, где сидела Екатерина Степановна и смотрела телевизор.
— Вам звонят, — сказала Инна, протягивая телефон.
— Кто? — спросила старуха, беря трубку дрожащими руками.
— Сын.
Екатерина Степановна прижала телефон к уху.
— Сереженька? — прошептала она. — Сынок, родненький, где ты?
Инна отошла к окну, чтобы не слышать разговор, но всё равно доносились обрывки. Старуха плакала, что-то говорила про внучку, про больницу, про Инну. Потом замолчала. Минуты через две положила трубку на колени и уставилась в одну точку.
— Что он сказал? — спросила Инна.
— Сказал, что денег нет. Что не приедет. Что у него новая семья, дети маленькие. И чтобы я ему больше не звонила.
Инна подошла, села рядом, обняла старуху за плечи. Екатерина Степановна уткнулась ей в плечо и зарыдала. Громко, по-бабьи, не стесняясь.
— За что? — причитала она. — За что он так со мной? Я ж его одного растила, без мужа, впроголодь. Он у меня был всем. А теперь… теперь чужая ему.
— Вырастили, — тихо сказала Инна. — И избаловали. Он привык, что всё даётся легко. А когда трудно стало — сбежал.
— И ты меня простила, а он нет.
— Я не простила. Я просто не дала вам умереть. Это разное.
Катя вышла из своей комнаты, услышав плач. Постояла в дверях, потом подошла и села с другой стороны от старухи.
— Не плачьте, — сказала она неловко. — У вас теперь мы есть.
Екатерина Степановна подняла заплаканное лицо и посмотрела на девочку.
— Катенька, — прошептала она. — Я тебя тогда, маленькую, даже на руки не взяла ни разу. Ни разу. А ты… ты со мной разговариваешь.
— Мама научила, — пожала плечами Катя. — Она говорит, что добро надо делать, даже если не просят.
Инна улыбнулась сквозь слёзы.
— Когда я такое говорила?
— Вчера. Когда бабушка уснула, а я спросила, зачем мы её взяли.
— И ты запомнила?
— Я всё запоминаю, мам.
С того дня отношения в доме потеплели. Екатерина Степановна перестала бояться быть обузой. Она научилась готовить простые блюда — кашу, яичницу, суп из пакетика. Катя перестала прятаться в комнате и иногда даже садилась рядом с бабушкой смотреть телевизор. Инна по вечерам сидела на кухне одна и думала о том, как странно устроена жизнь. Та женщина, которая выгнала её на улицу, теперь спала на её диване, укрытая её пледом.
Однажды в воскресенье Инна мыла окна. Екатерина Степановна сидела на кухне, чистила картошку. Катя делала уроки за столом.
— Инна, — позвала свекровь.
— Да?
— Ты не ищешь Сергея больше?
— Нет. Зачем?
— Хотела бы я на него ещё раз посмотреть. Просто посмотреть. Сказать ему что-то.
— Что?
— Что он дурак. Что потерял. Что таких женщин, как ты, больше нет.
Инна промолчала. Она знала, что Сергей не вернётся. И была рада этому.
Екатерина Степановна прожила у Инны ещё полгода. Здоровье её не улучшалось, но и не ухудшалось. Она ходила, ела, разговаривала, иногда даже шутила. Катя привыкла к ней, называла бабушкой без кавычек. Инна перестала просыпаться по ночам от кошмаров.
А потом случился второй инсульт.
Это произошло ночью. Инна услышала странный звук из комнаты, где спала свекровь, и вскочила с кровати. Екатерина Степановна лежала на боку, глаза открыты, дыхание тяжёлое, прерывистое. Инна сразу всё поняла. Она вызвала скорую, сделала всё, что могла, но в больнице только развели руками.
— Второй инсульт, обширный, — сказал врач. — Готовьтесь.
Инна сидела у постели свекрови трое суток. Катя приходила после школы, приносила еду, но Инна не ела. Она держала старуху за руку и смотрела, как та уходит.
На третью ночь Екатерина Степановна открыла глаза. Она посмотрела на Инну и прошептала едва слышно:
— Спасибо тебе… дочка.
— Вам нельзя говорить, — ответила Инна. — Отдыхайте.
— Некогда отдыхать. Я ухожу. Ты только Катю береги. Она у тебя золото.
— Буду.
— И себя береги. И не поминай меня лихом.
— Не буду.
Екатерина Степановна улыбнулась. Закрыла глаза. Через минуту её дыхание остановилось.
Инна сидела, не отпуская руки, ещё долго. Потом встала, закрыла старухе глаза, позвала медсестру.
На похоронах было мало народу. Инна, Катя, Даша, две соседки из больницы. Сергей не пришёл. Инна даже не стала ему звонить.
Когда гроб опустили в землю, Катя спросила:
— Мам, а она теперь нас сверху видит?
— Наверное, — ответила Инна. — И, наверное, стыдно ей.
— А ты её простила?
Инна помолчала, глядя на свежий холмик земли.
— Не знаю, дочка. Но я пришла. Это главное.
Они постояли ещё немного, потом взялись за руки и пошли к выходу с кладбища. Ветер трепал волосы, где-то вдалеке лаяла собака, и весеннее солнце грело по-настоящему, впервые за долгое время.
Дома Инна села на диван, где совсем недавно спала Екатерина Степановна, и закрыла глаза. Катя принесла чай, села рядом.
— Мам, а что теперь?
— Теперь жить дальше, — ответила Инна. — Как жили.
— А он не придёт? Ну, папа?
— Нет. Он не придёт никогда.
— И хорошо, — сказала Катя. — Нам никто не нужен.
Инна обняла дочь, и они долго сидели молча, слушая, как за окном шумит город.
Через неделю Инна вышла на работу. В четвёртой палате лежала новая больная, и жизнь продолжалась. Инна больше никогда не вспоминала о Сергее, и о свекрови вспоминала без злости. Только иногда, по ночам, она слышала сквозь сон тот самый звонок — дверной, резкий, после которого всё началось. Но теперь она просыпалась спокойно, поворачивалась на другой бок и засыпала снова.
Она выжила. Вырастила дочь. Не ожесточилась. И это, наверное, и есть главная победа.