В тот злостчастный вторник я по воле обстоятельств решил заглянуть домой прямо посреди рабочего дня, чего обычно никогда не делал. Я работаю монтажником, прокладываем кабели и электрику в промышленных зданиях. Работа физическая, шумная, без особых сантиментов, коллектив мужской. Мы с ребятами тянули проводку на складском комплексе за Серпуховом, и всё шло по расписанию ровно до десяти утра, когда прораб выругался в трубку и объявил: объект встал. Пожарные инспекторы нагрянули с проверкой, работы запрещены до конца дня, все свободны!
Бригада немедленно решила вопрос в пользу ближайшей пивной. А я же подумал о другом: у нас с Ольгой дома вкусная домашняя еда! Хотелось нормально поесть, увидеть жену среди дня — это редкость, обычно возвращаюсь уже затемно — и заодно прихватить из кладовки нужный инструмент, который с утра забыл.
Мы живём в частном доме на краю города, достался от отца. Забор покосился, крыша требует внимания третий год подряд, но зато — своё, и соток восемь вокруг. Я подъехал на служебном «Транзите», припарковался у калитки и уже на подходе заметил кое-что странное: у нашего крыльца стояла чужая машина. Белая «восьмёрка» с помятым бампером и треснувшим боковым стеклом, заклеенным скотчем. Я машины такой не видел раньше. Нахмурился, но решил не накручивать себя — мало ли, в конце концов, к Ольге могла заехать подруга.
В прихожей меня встретила явно взволнованная тёща.
Зинаида Петровна стояла ровно посреди коридора и делала вид, что роется в сумке. Сумка у неё размером с небольшой чемодан — она в ней носит всё, включая, кажется, запасной мир на случай апокалипсиса. При виде меня она вздрогнула. Совершенно отчётливо — вздрогнула.
— Пашенька? — сказала она таким голосом, будто я явился с того света. — Ты чего это посреди дня? Случилось что на работе? Беда стряслась?
— Здравствуйте, Зинаида Петровна, — ответил я, стягивая куртку. — Да нет, всё в порядке. Просто объект встал, инспекция. Вот и решил домой заскочить, поесть нормально. Сейчас разгореем, вместе и покушаем. А вы давно здесь у нас?
— Да вот, решила к Олечке заглянуть. — Она помахала рукой так, словно отгоняла осу. — Давно не виделись, соскучилась. Ты же знаешь, как мы редко с ней видимся в последнее время.
Я-то знал. Тёща заглядывает к нам минимум раз в неделю — иногда чаще. Для неё это может и редко, но не для меня. Правда, спорить не стал.
— Понятно. А где Оля?
— Олечка в спальне, прибирается. — Зинаида Петровна засуетилась, потянула меня за рукав в сторону кухни. — Ты иди, садись, я тебя покормлю! Щи вчерашние есть, я как раз привезла, знала, что приеду к вам — сварила. И котлеты. Пальчики оближешь!
На кухне она развила бурную деятельность: зажгла газ, достала кастрюлю, начала нарезать хлеб, выставила на стол банку с огурцами и тут же — без паузы, без вдоха — начала рассказывать про соседку с верхнего этажа своего дома.
— Представляешь, Паша, у Клары Ивановны опять кот! Третий за год! Говорит, этот уже точно не убежит, потому что она ему выход с балкона заперла. Ну как заперла — сеткой затянула. А кот, между прочим, орёт по ночам так, что весь подъезд не спит. Она говорит — это он поёт. Поёт! Каково? У меня уже голова от него квадратная! А Зиновьевна, так так...
Я ел щи и кивал, но слушал не её. Из глубины дома время от времени доносились звуки, которые мне совершенно не нравились. Откуда-то со стороны спальни. Не громкие — наоборот, очень тихие. Осторожное поскрипывание. Шорох. Пауза. Снова шорох.
— Зинаида Петровна, можете помолчать на минутку, — сказал я, перебивая историю про кота. — Вы слышите?
— Что? Что такое!? — тёща картинно насторожилась.
— Вот это. — Я показал пальцем — где-то в коридоре вроде бы, к спальне.
— А, это Оля шкаф перебирает! — Зинаида Петровна улыбнулась слишком широко. — Давно собиралась. Вещи зимние перекладывает, я сама ей говорила — уже тепло, пора доставать лёгкое.
Может быть. Но Оля всегда выходила поздороваться со мной, когда я приходил. Даже если занята — кричала из другой комнаты. Тем более сейчас, когда я пришел посреди рабочего дня. А тут — тишина, только эти поскрипывания из спальни.
— Знаете, я уже поел, пойду поздороваюсь, — сказал я, откладывая ложку.
— Паша, ну не мешай ей! — Тёща вскочила так резко, что чуть не опрокинула кастрюлю. — Она говорила, что хочет закончить до вечера, не прерывай человека!
Но я уже шёл по коридору.
У двери спальни я притормозил. Приложил ухо к деревянному полотну — и за ним отчётливо услышал два голоса. Мужской и женский. Негромкие, торопливые, как будто о чём-то договаривающиеся.
Мысли у меня в этот момент появились самые неприятные! Дальше я думал примерно полсекунды.
Толкнул дверь — она не была заперта — и вошёл.
Посреди спальни, рядом с нашей кроватью, стоял незнакомый мужик восточной наружности. Бородатый, крепкий, лет тридцати восьми. На нём были тёмные боксёры и всё. Рубашка лежала на полу скомканным шаром, джинсы висели на спинке стула, и поверх них — кепка с какой-то надписью. Увидев меня, он открыл рот, потом закрыл. Потом снова открыл. Примерно как рыба, которую только что достали из аквариума.
— Это что еще такое — произнёс я. Не спросил — произнёс. Тихо и очень отчётливо.
Зинаида Петровна влетела следом и сразу же издала звук, который я бы описал как «индюшка, встретившая медведя»:
— Ах! Кто же это?! Вор?! Господи, это же вор! Паша, хватай его! — И тут же, не останавливаясь: — Или бандит! Точно бандит! В таком виде — однозначно бандит! Я сейчас полицию вызову!!
— Э, я не бандит, брат. Угомони свою женщину! — сказал мужик, поднимая руки вверх с видом человека, которому это уже приходилось делать в жизни, и не один раз.
Тут в дверях появилась моя жена Ольга. Домашнее платье, волосы в порядке. Она переводила взгляд с меня на бородача с выражением человека, который очень хочет провалиться сквозь пол:
— Паша, это совсем не то, что ты думаешь! — выпалила она.
— Оля, — сказал я, стараясь не повышать голос, потому что чем тише я говорю в такие моменты, тем хуже это для окружающих, и все это знают. — А что я по-твоему думаю? Тут могут быть какие-то варианты разве? По-моему, всё понятно.
— Слушай, брат, — подал голос бородач, всё ещё с поднятыми руками. — Дай слово скажу — и ты сам всё поймёшь. Честно. Я сейчас объясню, и ты поймёшь. Отвечаю!
— Ну ладно, говори. — Я скрестил руки на груди. — Я весь в внимании, брат.
— Значит, меня зовут Рустам. — Он начал осторожно опускать руки. — И я встречаюсь с женщиной из соседнего с вашим домом. Надя её зовут. Мы... серьёзно встречаемся, понимаешь? Не просто так.
— Неплохое начало истории, но вообще-то Надя замужем, — сказал я. — За Лёхой. Лёха — мой сосед. И при чём тут ты в трусах в моей спальне?
— Вот, брат! В том и дело! — Рустам оживился, задвигал руками. — Лёха сегодня должен был до вечера в гараже быть — у него там движок на машине барахлит. А он вдруг р-раз — и домой! Надя в окно увидела, что он во двор заходит, и говорит мне — уходи, Рустик, беги бистро! Только главный выход нельзя — Лёха бы сразу увидел, пришлось бы его укладывать. А я никому зла не хочу, брат, клянус! Вот я и... через окно вышел и попал на ваш участок. Ваше окно было приоткрыто. Я думал — пробегу через дом и выйду через вашу парадную дверь. Тихо, незаметно, и всё, брат. Клянус, так и было!
— Стой, — перебил я. — Это я понял. А почему одежда твоя на стуле рядом с кроватью?
— Так вот же! — Он указал на пол. — Я залазил когда, на раму зацепился! Рубашка как-то вывернулась, я её потянул — и упал прямо внутрь. Остальное в руках было. А пока поднимался и одевался — ты, брат, и зашел! Вот так совпадение, брат!
Зинаида Петровна, которая всё это время стояла в дверях с видом женщины, смотрящей оперу, наконец подала голос:
— Ну и ну! Это значит, он через чужое окно лазает, пугает людей — и мы должны верить, что он приличный человек!?
— Ну не так что би сильно приличный, — согласился Рустам с неожиданной честностью. — Но не вор точно.
— Оля, — сказал я жене. — А ты что же, не видела, как он лез?
— Видела! Видела, Пашенька, — Ольга кивнула быстро. — Я на кухне была, слышу — в спальне звуки. Прихожу — он уже внутри, на полу стоит, всё перепуталось в голове. Я сначала тоже испугалась, а потом он объяснил. Я как раз помочь ему хотела выбраться по-тихому, и тут...
— И тут я приехал, да? — закончил я.
Пауза.
— Ну ладно, допустим! Давайте сделаю вид, что поверил. — сказал я. — Но в таком случае надо всё проверить. И сделаем это мы прямо сейчас. Одевайся, брат.
Лицо у Рустама вытянулось.
— Куда?
— К Наде, к твоей возлюбленной сейчас пойдем. Пусть подтвердит твои слова.
— Брат, ну это... Лёха же там! Он меня увидит — мало не покажется. Я за сэбя не отвечаю в такой ситуация. Давай лучше завтра? Лёха завтра утром в рейс уходит, он дальнобойщик. Завтра я приеду и всё покажу, всё докажу, слово даю!
— Нет, меня это не устраивает, — сказал я. — Или ты врёшь — или мы идём сейчас к Наде. В любом случае — надевай джинсы.
Рустам надевал рубашку уже на ходу, бормоча под нос что-то тихое на своём языке и, судя по интонации, невесёлое. Мы вышли из дома все четверо — я, Рустам, Ольга и Зинаида Петровна, которая нацепила куртку поверх домашнего передника и явно не собиралась пропускать продолжение спектакля.
Лёхин дом стоял через забор — такой же одноэтажный, с грядками и старой яблоней у угла. Во дворе и правда стоял грузовой «Мерседес» с прицепом — Лёха на нём работал уже лет пять, развозил стройматериалы по области. Значит, дома.
Я нажал звонок.
Дверь открылась — и в проёме появилась Надя. Тридцать с небольшим, в халате, с телефоном в руке. Увидела нас — и лицо её прошло за одну секунду несколько стадий: удивление, узнавание, ужас.
— Здравствуйте... — начала она, а потом увидела Рустама и договорить не смогла.
— Добрый день, Надежда, — сказал я вежливо. — Скажи, пожалуйста, это ваш знакомый?
— Нет, — ответила она немедленно. — Первый раз вижу. Что вы хотите? Что-то случилось?
— Надя, — сказал Рустам голосом человека, который только что понял что-то важное, но слишком поздно. — Надь, ну что ты? Это же... скажи им. Ну по-человечески хотя бы. Ты меня совсем в некрасивое положение ставишь.
— Я не знаю, кто это такой, — произнесла она чётко, глядя сквозь Рустама как сквозь витрину.
Из глубины дома донёсся Лёхин голос — низкий, с хрипотцой:
— Надь, кто там? Чё за шум?
Надя побелела. Шагнула к нам, прикрыв за собой дверь, и сунула Рустаму в руки небольшую сумку — он её сразу узнал, дёрнулся.
— Вот, забирай, и чтобы я тебя больше не видела. — Голос у неё был совершенно ровный. Как будто она не человеку говорила, а мусорный пакет выставляла.
— Надь, погоди...
Но она уже скрылась. Дверь закрылась с таким звуком, будто её захлопнули навсегда.
Рустам стоял у калитки с сумкой в руках. Смотрел на закрытую дверь. Что-то в нём как-то сразу осело — плечи, взгляд, весь вид. Так выглядит человек, которого только что вычеркнули — не из списка, а из жизни. Аккуратно, без лишних слов.
Зинаида Петровна, молчавшая последние две минуты — рекорд для неё — вдруг произнесла с неожиданной теплотой:
— Ох, бедолага. Видно же — не притворяется. Страдает мужик по-настоящему. А она... — тёща покачала головой в сторону закрытой двери. — Выкинула как котёнка.
Ольга посмотрела на Рустама с жалостью.
— Вы его еще на чай пригласите, — сказал я — на этот раз спокойнее. — В общем, понятно. Претензий у меня к тебе нет. — Я посмотрел на Рустама. — Но еще раз увижу во дворе нашего дома, брат, церемонится не буду. Договорились, брат?
Он посмотрел на меня. Потом на сумку в руках. Потом кивнул — коротко, без слов.
Мы пошли обратно к дому. Зинаида Петровна шла рядом со мной и негромко рассуждала о природе женского коварства. Ольга — чуть сзади. Рустам остался у калитки.
— И что теперь? — спросила тёща, когда мы вошли во двор.
Я пожал плечами.
— Теперь — доем ваш суп. Он, наверное, уже остыл.