Геленджик пах застарелым фритюром и горячей пылью, которая, казалось, впитывалась прямо в поры. Я стояла на платной парковке, прижав к боку тяжелую сумку с надписью «Лаборатория контроля качества воды», и смотрела, как Костя пытается втиснуть наш кроссовер в щель между двумя «Мерседесами». Парковщик, парень в выцветшей кепке, махал руками так неистово, будто сажал боинг на авианосец.
— Инна, иди уже, — крикнул Костя, высунувшись из окна. — Займи места, а то сейчас набегут. Я пока оплачу, догоню.
Я кивнула и пошла в сторону пляжа «Прибой». В кармане сумки перекатывался талисман — старая резиновая шапочка, которую я таскала с собой ещё со студенчества. Она была дурацкого розового цвета, пахла тальком и напоминала мне о временах, когда самой большой моей проблемой была курсовая по кишечной палочке. Сейчас проблемы были другими.
Пятница, полдень. У входа в VIP-зону я приложила карту к терминалу. Пять тысяч за два шезлонга в первом ряду у воды. Дорого. Почти бесчеловечно. Но после недели, проведённой за анализом проб из ливнёвок, где показатели превышали норму в триста раз, мне хотелось только одного: чтобы вокруг меня было три метра пустого пространства и никакого запаха канализации.
Я прошла по деревянному настилу. Первый ряд, сектор «А». Мои шезлонги были крайними, прямо у кромки воды. Точнее, они должны были быть моими.
На левом шезлонге, раскинув мощные ноги с варикозными узлами, лежала тётя Белла. Она была в леопардовом купальнике, который, кажется, держался исключительно на честном слове и силе гравитации. Рядом, на втором шезлонге, громоздилась гора сумок, пакетов с помидорами и огромная, уже надрезанная дыня, вокруг которой вились осы. На подлокотнике висели чьи-то мокрые плавки.
— О, Инночка! — Белла приподняла край соломенной шляпы. — А мы смотрим — места пустые. Красота! А Костик где? Мы его на набережной видели, он там с машиной мучился.
Я остановилась. Мои пальцы сами собой начали пересчитывать ключи в кармане — раз, два, три. Я посмотрела на тётю Беллу, потом на пакет с помидорами, лежащий ровно на том месте, где я планировала положить свою голову.
— Тётя Белла, я эти места оплатила, — сказала я. Голос звучал ровно, слишком ровно. — У меня бронь на весь день.
— Ой, да ладно тебе, свои же люди! — Белла махнула рукой, и складка на её боку одобрительно дрогнула. — Мы тут с утра маемся, на общем пляже приткнуться негде, одни пятки во рту. А тут — раздолье! Мы ненадолго, часика на три, пока жара не спадёт. Садись вон на песочек рядом, мы тебе полотенце дадим.
Сзади возникли ещё двое — двоюродный брат Кости, Миша, и его жена Оксана. Они тащили надувного крокодила и охапку полотенец, которые тут же начали расстилать под моими шезлонгами, занимая единственное свободное пространство.
— Привет, Инн! — Миша жизнерадостно осклабился. — Классные места урвали! Костян — голова.
Я смотрела, как Оксана привычным жестом сдвигает мою сумку, которую я успела поставить на край, чтобы водрузить туда своего крокодила.
— Тётя Белла, — я начала говорить медленнее, выделяя каждое слово. — Я заплатила пять тысяч. Эти шезлонги — мои. Пожалуйста, соберите вещи и перейдите в общую зону.
— Ты чего, Инночка? — Белла вдруг посерьёзнела, шляпа на её голове сдвинулась на глаза. — Из-за денег, что ли, на родню лаешь? Костик узнает — не похвалит. Мы к вам по-человечески, издалека приехали, полдня в пробках у Горячего Ключа...
Я смотрела на её рот и считала слова. Восемнадцать. Она произнесла восемнадцать слов, ни одно из которых не имело отношения к реальности. Реальность заключалась в том, что в VIP-зоне нельзя было «просто посидеть». Каждое место контролировалось камерами и суровым охранником на выходе.
— Хорошо, — сказала я. (Ничего не было хорошо).
Я отошла на два метра назад и достала телефон. Костя не брал трубку — видимо, всё ещё воевал с паркоматом. В этот момент я почувствовала, как по спине стекает капля пота. В микробиологии есть такое понятие — критическая масса. Когда одна лишняя бактерия превращает полезный йогурт в яд.
Я подошла к шезлонгу, на котором лежали их вещи.
— Инна, ты чего? — Оксана подозрительно прищурилась.
Я молча взяла пакет с помидорами. Он был тяжёлым и скользким. Я аккуратно переставила его на горячий песок за пределами деревянного настила. Потом потянулась за дыней.
— Э! Это наша еда! — взвизгнул Миша.
— Это мой шезлонг, — ответила я.
Я начала действовать быстро. Мокрые плавки полетели вслед за помидорами. Сумка с полотенцами — туда же. Я видела, как тётя Белла медленно принимает вертикальное положение. Её лицо, до этого благодушное, начало наливаться тем особенным оттенком лилового, который предвещает грозу.
— Ты... ты что творишь, девка? — Белла захлебнулась воздухом. — Костя! Костя-а-а!
Она не кричала, она требовала правосудия. Но Кости не было. Был только охранник в чёрной футболке, который лениво повернул голову в нашу сторону.
— Уберите вещи, — сказала я Оксане, которая пыталась удержать за хвост надувного крокодила, пока я сдвигала его с прохода.
Тётя Белла не встала. Она сделала нечто худшее. Она откинулась на спинку моего шезлонга, сложила руки на груди и закрыла глаза. А потом начала насвистывать.
Это был тонкий, пронзительный свист — какая-то невнятная мелодия, похожая на колыбельную, но в исполнении закипающего чайника.
Белла свистела методично, не сбиваясь с ритма. Это не было похоже на простое раздражение. Это была психическая атака. Она смотрела прямо перед собой, сквозь меня, сквозь набегающие на берег волны, и её губы, подрагивая, выводили этот невыносимый звук. Миша и Оксана замерли. Они знали этот свист. Видимо, в их семейной иерархии это означало высшую степень объявления войны.
— Тётя Белла, встаньте, — я стояла над ней. Моя тень падала на её леопардовый живот, но она даже не моргнула.
Я переложила телефон из правой руки в левую. Три раза. Мои пальцы ощущали липкость от помидорного сока — один из плодов всё-таки лопнул, когда я его переставляла.
— Инн, ну ты чего, в самом деле, — подал голос Миша, косясь на охранника. — Посидели бы вместе, мы вон и пивка взяли в сумке-холодильнике. Сейчас Костян придёт, неудобно получится. Свои же люди.
«Свои люди». Это заклинание в нашей семье использовалось для того, чтобы оправдать любую дичь. «Свои люди» могли приехать без предупреждения в три часа ночи, занять денег и не отдать, или вот так — занять оплаченный чужой пот и труд. Костя всегда сдавался. Он помнил, как тётя Белла кормила его пирожками в детстве. Я пирожков не помнила. Я помнила только, что мой отпуск стоит столько же, сколько тридцать два анализа на титрование аммиака.
Белла прибавила громкости. Теперь свист напоминал бормашину в районной поликлинике.
— Оксана, — я повернулась к жене брата. — Забирай крокодила. И вещи.
— А то что? — Оксана выпятила подбородок. — В полицию позвонишь? Скажешь, что родня на твоей тряпке посидела? Не позорься, Инна. Тебе и так все говорят, что ты сухарь под микроскопом.
Я посмотрела на море. Там, за буйками, вода была тёмной, почти стальной. Как биолог, я знала, что там сейчас происходит: миллионы бактерий борются за выживание, поглощая друг друга. В природе нет понятия «свои люди». Есть только ресурс и тот, кто им владеет.
Я наклонилась к тёте Белле. Почти вплотную к её уху, которое было украшено массивной золотой серьгой в виде виноградной грозди.
— Тётя Белла, — прошептала я. — Вы зря здесь легли.
Свист на секунду прервался. Белла приоткрыла один глаз — мутный, желтоватый, как несвежий бульон.
— Это почему же? — хрипло спросила она.
— Участок «Прибой», сектор А, — я выпрямилась и посмотрела на Мишу. — Вы же не местная, не знаете. Здесь вчера был прорыв коллектора. Слив пошёл прямо под настил. Мы пробу брали в шесть утра. Показатели... — я сделала паузу, глядя, как Миша непроизвольно посмотрел на свои босые ноги. — В общем, я бы не советовала касаться здесь ничего, что не прошло дезинфекцию. Особенно если есть микротрещины на коже. Варикоз, например.
Свист прекратился полностью. В воздухе повисла та самая тишина, которую в плохих романах называют напряжённой, но на самом деле она пахла просто хлоркой и страхом.
— Врёшь, — сказала Белла, но рука её невольно потянулась к ноге.
— Можете проверить на сайте администрации, — я пожала плечами. — Там есть раздел «Санитарное состояние зон отдыха». Правда, обновляется он раз в три часа. Но вы сидите, сидите. Костя придёт — он подтвердит. Он же видел, как я отчёт писала.
Оксана сделала шаг назад от надувного крокодила. Миша быстро, почти воровато, подхватил пакет с помидорами, который я выставила на песок.
— Инна, а чего ты сразу не сказала? — голос Миши дрогнул. — Мы тут детей ждали, они сейчас с аттракционов придут...
— Я пыталась сказать, что это мои шезлонги, — ответила я. — Но вы были заняты свистом.
Белла медленно, с достоинством, которое может сохранить только женщина в леопардовом купальнике весом под центнер, начала подниматься. Она не смотрела на меня. Она смотрела на море так, будто оно лично её оскорбило.
— Пойдёмте отсюда, — бросила она родне. — Душно тут. И люди какие-то... не наши.
Они собирались суетливо. Оксана хватала полотенца, Миша волок крокодила, который теперь казался ему не источником радости, а рассадником холеры. Тётя Белла напоследок обернулась. Она снова начала насвистывать — коротко, зло, обрывисто.
Я смотрела, как их процессия удаляется в сторону общего пляжа, где люди лежали плотными рядами, как сельди в банке. Это был их мир. Там никто не проверял титры и не платил за личное пространство. Там «свои» сидели на головах у «своих» и были счастливы.
Я подостала из сумки антисептик. Обильно полила подлокотники и сиденье шезлонга. Протёрла салфеткой. В этот момент на настиле появился Костя. Он был красный, взмыленный, с двумя стаканами холодного кофе в руках.
— Еле припарковался, — выдохнул он. — О, а ты чего шезлонги трёшь? И... подожди, мне показалось, или я сейчас тётю Беллу в толпе видел? С Мишкой?
Я взяла у него кофе. Холодный пластик приятно обжёг пальцы.
— Тебе не показалось, — сказала я. — Они заходили поздороваться.
— И что? Почему не остались? — Костя сел на соседний шезлонг, тот самый, где только что лежала гора помидоров. — Я думал, они захотят тут с нами... Ну, ты же знаешь Беллу. Её из бесплатного рая не выгонишь.
Я отпила кофе. Горько. Очень горько.
— Они решили, что здесь слишком опасно для здоровья, — я посмотрела на мужа. Он помнил, что я пью кофе без сахара. Всегда приносил с сахаром. Вот и сейчас — на дне белел нерастворённый слой.
— В смысле — опасно? — Костя напрягся. — Инна, ты опять за своё? Опять эти твои бактерии? Мы же отдыхать приехали!
Я не ответила. Я смотрела на горизонт. На самом деле никакого прорыва коллектора в секторе «А» не было. Был в секторе «С», в полутора километрах отсюда. Но тётя Белла не была микробиологом. Она была специалистом по социальному захвату территорий. А я просто использовала своё единственное оружие.
— Отдыхай, Костя, — сказала я. (Я знала, что через час он всё равно начнёт звонить матери и жаловаться на мою «черствость»).
Я поставила стакан на подлокотник. Потом переставила его на три сантиметра левее. Переставила обратно. Это было моё место.
Солнце вошло в зенит, и песок за пределами настила начал натурально плавиться. Я лежала, закрыв глаза, но не спала. Я ждала. В таких историях никогда не бывает чистого финала. Родня — это не та стихия, которую можно просто смыть антисептиком.
— Инна, — негромко сказал Костя. — Мать звонила.
Я не открыла глаз. Я чувствовала, как по ногам ползёт тень от зонта.
— И?
— Белла ей напела, что ты её чуть ли не матом покрыла. И что ты их выставила из какой-то «зоны отчуждения». Мама плачет. Говорит, что Белла приехала из Сибири море увидеть, а ты...
— Я оплатила это море, Костя. Пять тысяч. Плюс парковка. Твоя мама хочет перевести мне половину моей зарплаты, чтобы Белла полежала на мягком?
Костя вздохнул. Это был его фирменный вздох — «я между двух огней». Он всегда был между ними, и в итоге обгорал со всех сторон.
— Инн, ну можно же было как-то помягче. Ну посидели бы они часок. Они же правда с дороги.
Я села. Посмотрела на мужа. Он смотрел в сторону, на спасательную вышку. Он всегда смотрел в сторону, когда речь заходила о границах.
— Знаешь, что самое интересное? — я заговорила не глядя на него. — Они даже не спросили, сколько это стоит. Они просто увидели свободное и решили, что оно — их. Потому что они «свои». Твой брат Миша в прошлом году «забыл» отдать нам долг за ремонт его машины. Помнишь? Тоже был «своим».
Костя промолчал. Он достал телефон и начал быстро что-то печатать. Видимо, успокаивал мать. Или Беллу. Или всех сразу.
В этот момент я увидела их снова. Они не ушли. Они приткнулись прямо у границы VIP-зоны, на самом солнцепёке. Миша стоял по колено в воде и подозрительно рассматривал волны. Оксана сидела на полотенце, поджав ноги. А тётя Белла...
Белла стояла у самого забора, отделяющего нас от общего пляжа. Она смотрела на меня. И она снова свистела.
На этот раз мелодия была другой. Громче. С какими-то затейливыми переливами. Она свистела, глядя мне прямо в глаза, и в этом свисте было всё: и обида обделённой родственницы, и обещание устроить мне весёлую жизнь на ближайшем семейном празднике, и искренняя вера в свою правоту.
— Она не успокоится, — сказал Костя, проследив за моим взглядом. — Инна, иди извинись. Просто скажи, что погорячилась про коллектор. И пусть они зайдут. Места же много.
Я встала. Медленно натянула на голову свою розовую резиновую шапочку. Она смешно чпокнула, закрывая уши. Весь мой вид — в дорогом закрытом купальнике и этой нелепой шапочке — должен был казаться им безумным.
Я подошла к забору. Белла не перестала свистеть. Её ноздри раздувались, как у призовой кобылы на финише.
— Тётя Белла, — сказала я через сетку. — Вы зря свистите. Ультразвуковые колебания в этой зоне провоцируют подъём донного ила. А в иле как раз все личинки и живут.
Белла поперхнулась свистом. Она посмотрела на мою шапочку, на мои абсолютно серьёзные глаза.
— Психическая, — отчётливо сказала она Оксане. — Точно психическая. Костик-то куда смотрит, с такой мегерой жить. Пошли отсюда, дети, а то ещё покусает.
Они начали сворачиваться окончательно. Теперь уже по-настоящему. Миша потащил крокодила к выходу с пляжа. Оксана подхватила сумки. Белла шла последней, тяжело переставляя ноги по песку, и больше не оборачивалась.
Я вернулась к шезлонгу. Костя смотрел на меня так, будто видел впервые.
— Ты зачем шапочку надела? — тихо спросил он. — Вода же тёплая. И ты не собиралась плавать.
Я не ответила. Я чувствовала, как внутри меня наконец-то устанавливается тишина. Та самая, стерильная, как в автоклаве после завершения цикла.
Я достала из сумки книгу. Открыла на середине.
— Инна, — Костя замялся. — Я, наверное, пойду к ним. Ну, хоть попрощаюсь нормально. А то неудобно...
— Иди, — сказала я. — Только полотенце оставь. Оно моё.
Костя поднялся. Он постоял минуту, переминаясь с ноги на ногу. Потом развернулся и быстро пошёл по настилу. Он не оглянулся. Он всегда уходил туда, где было громче, где свистели, где требовали внимания и «своих» прав.
Я осталась одна. В первом ряду. Сектор «А».
Вода у берега была абсолютно прозрачной. Я видела каждый камешек, каждую маленькую рыбку, которая не знала ничего о родственных связях и долгах.
Я положила книгу на колени. Руки лежали спокойно, больше не хотелось ничего перекладывать. Пять тысяч рублей за три часа тишины. Наверное, это была самая выгодная сделка в моей жизни.
На соседнем шезлонге осталось пятно от лопнувшего помидора, которое я не заметила раньше. Я достала салфетку и медленно, тщательно вытерла его.
Солнце начало клониться к закату. Набережная зашумела громче, заиграла музыка из кафе. Я сидела и смотрела, как море сливается с небом.
Я сняла резиновую шапочку. Волосы были влажными от пота и пахли тальком.
Она сложила шапочку вдвое. Убрала в глубокий карман сумки. Села ровно, глядя на пустую полосу прибоя.
