Пустота на месте мольберта была такой физической, что я невольно задела рукой воздух там, где должна была стоять тяжёлая буковая стойка. Пыль, которую я не успела протереть вчера вечером, лежала ровным прямоугольником, очерчивая границы присутствия моей главной рабочей вещи. Семьдесят две тысячи рублей, если считать по ценам позапрошлого года. Для кого-то это просто «подставка для картинок», для меня — станок, на котором я сутками восстанавливала лики и пейзажи.
Я переложила мастихин из правой руки в левую. Потом обратно. Металл был холодным, зазубрина на лезвии привычно царапнула кожу.
— Тамара Аркадьевна, вы не видели мой мольберт? — голос прозвучал тише, чем мне хотелось бы.
Свекровь появилась в дверях кухни не сразу. Она вытирала руки вафельным полотенцем, методично проходясь между пальцами. В этом была вся она — размеренность, право на территорию и тихая уверенность в том, что в этом доме нет вещей, которые ей не принадлежат.
— Убрала я его, Лидочка. Слишком много места занимает, пыль собирает. Ты же сейчас заказы не берешь, а в лоджии и так повернуться негде. Мы же договаривались, что в субботу придут гости.
Я смотрела на её рот. Она говорила мягко, почти ласково, но взгляд был прикован к моему мастихину.
— Куда убрали? В кладовку он не влезет, я пробовала.
— Лида, не делай из этого трагедию. У Любови Борисовны с пятого этажа внучка в художественную школу пошла. Девочке заниматься не на чем, родители тянут еле-еле. Я и подумала — тебе всё равно без дела стоит, а людям польза. По-соседски это, по-человечески.
Я перестала дышать на пару секунд. (Ничего человеческого в этом не было.)
— Вы отдали мой профессиональный мольберт соседке? — я начала говорить медленнее, чем обычно. — Без моего разрешения?
Тамара Аркадьевна поджала губы. Этот жест означал, что я перехожу границы «уважительного общения».
— Я не отдала навсегда, Лида. Пусть девочка поучится. Ты же реставратор, у тебя в музее всё есть. А дома — это блажь. К тому же, ты здесь на птичьих правах, квартира-то на Павла оформлена. Я имею право распоряжаться пространством.
Она развернулась и ушла на кухню. Послышался звон чашек. Она была уверена, что инцидент исчерпан. Моя вещь стала её валютой в торговле за статус «доброй соседки».
Я зашла в комнату, стараясь не смотреть на пустой угол. В голове всплыла цифра. Семьдесят две тысячи. Чек из «Леонардо» я хранила в папке с договорами на реставрацию — привычка, оставшаяся от работы с государственными заказами, где за каждую копейку нужно отчитываться. Папка лежала в нижнем ящике стола. Я вытащила прозрачный файл. Листок термобумаги за два года почти выцвел, но артикул «Mabef M/06» и сумма всё ещё читались отчетливо.
Я не стала обуваться в коридоре. Надела кроссовки прямо в комнате, чувствуя, как подошва давит на паркет. Тамара Аркадьевна выглянула из кухни.
— Ты куда это? Мы через час садимся обедать. Паша обещал быть вовремя.
Я не ответила. Дверь захлопнулась с тяжелым, сухим звуком.
Лифт ехал на пятый этаж вечность. В зеркале лифта я увидела женщину, которая три раза поправила воротник куртки. Пальцы мелко дрожали. Это не был страх, это была та стадия ярости, когда тело переходит в режим энергосбережения перед рывком.
У двери Любови Борисовны пахло жареной рыбой. Я нажала на звонок. Один раз, длинно.
— Кто там? — голос за дверью был бодрым, по-хозяйски уверенным.
Дверь открылась на всю ширину цепочки. Любовь Борисовна, женщина с химической завивкой и в переднике, смотрела на меня с недоумением, которое быстро сменилось узнаванием.
— А, Лида. Пришла за мольбертом? Тамара сказала, вы его дарите. Мы уже его на балкон определили, Машенька так рада!
— Я ничего не дарила, Любовь Борисовна. Тамара Аркадьевна распорядилась чужой вещью. Я пришла его забрать. Прямо сейчас.
Соседка сменилась в лице. Маска добродушия сползла, обнажив мелкие, острые зубы.
— Как это забрать? Ребенку уже пообещали! Тамара сказала, он вам мешает, вы его выбросить хотели. Мы его еле дотащили, он тяжеленный. Никакого стыда у тебя нет, Лидка. Профессиональный инструмент пожалела для сиротки?
— У Маши есть родители, — сказала я, чувствуя, как в груди становится тесно. — А у мольберта есть цена. И владелец.
Я просунула чек в щель двери.
— Посмотрите на сумму. Это не подарок. Это хищение. Если через пять минут мольберт не будет стоять в коридоре, я вызываю полицию. И заявление буду писать не на свекровь, а на вас — по факту удержания чужого имущества.
Соседка замолчала. Она смотрела на чек так, будто это была повестка в суд. Сумма в семьдесят две тысячи действовала лучше любых просьб.
Любовь Борисовна отцепила цепочку. Дверь распахнулась, и я увидела свой мольберт. Он стоял в прихожей, заваленный какими-то тряпками. На нижней планке уже красовался свежий след от красного фломастера — Машенька, видимо, решила, что профессиональный бук нуждается в декоре.
— Ты посмотри на неё, — соседка заголосила, оборачиваясь вглубь квартиры, видимо, призывая в свидетели мужа или дочь. — С чеком пришла! Ты слышишь, Коля? Она нам угрожает! Тамара сказала — берите, а эта теперь полицией тычет.
Из комнаты вышел плотный мужчина в майке-алкоголичке. Он посмотрел на меня, потом на мольберт, потом на жену. В его глазах не было раскаяния, только раздражение от того, что его оторвали от телевизора.
— Забирай свою дровяку, — буркнул он. — И скажи свекрови своей, чтобы больше нам хлам не предлагала, если у неё невестка такая жадная.
Я подошла к мольберту. Он весил больше пятнадцати килограммов. Бук, пропитанный маслом, был гладким, но сейчас он казался мне оскверненным. Я начала снимать с него тряпки.
— Осторожнее, — я провела пальцем по следу от фломастера. — Это профессиональное дерево. Вы его уже испортили.
— Испортили! — взвизгнула Любовь Борисовна. — Да мы его спасли! У вас там на лоджии сырость, поди, была. А у нас — тепло. Бери и проваливай, пока я Паше твоему не позвонила. Пусть знает, какую мегеру в доме держит.
Я обхватила стойку. Мольберт был неудобным, длинным, его нельзя было просто взять под мышку. Я пятилась к выходу, стараясь не задеть косяки. Соседка продолжала кричать мне в спину что-то про «человеческое отношение» и «бог всё видит».
Когда дверь захлопнулась, я осталась в гулком подъездном коридоре одна. Мольберт давил на плечо. Я спускалась по лестнице, потому что лифт, как назло, застрял где-то на верхних этажах. Каждый шаг отдавался глухим стуком дерева о бетонные ступени. На четвертом этаже я остановилась. Сердце колотилось в горле.
Я поставила мольберт у окна на лестничной клетке. Достала телефон. Руки всё ещё дрожали, я три раза не могла попасть по иконке вызова Павла.
— Лида? Ты где? Мама говорит, ты ушла, хлопнув дверью. Она расстроена, — голос мужа был ровным, утомленным. Тон человека, который привык быть буфером между двумя женщинами и смертельно от этого устал.
— Я на лестнице, Паша. Спускайся и помоги мне донести мольберт. Твоя мама отдала его соседке. Просто взяла и отдала.
На том конце воцарилась тишина. (Он знал, сколько стоит этот мольберт. Мы вместе ездили за ним в Москву, когда я получила первый крупный гонорар.)
— Лид... Ну, может, она хотела как лучше? Старики, они же не понимают...
— Спускайся, — отрезала я. — Или я оставлю его здесь, и его украдут уже по-настоящему.
Павел вышел через две минуты. Он был в домашних штанах и футболке. Увидев мольберт у окна, он вздохнул. Подошел, взялся за центральную штангу.
— Лида, ну зачем так резко? Можно же было дождаться вечера, обсудить. Мама теперь плачет на кухне, говорит, что хотела освободить нам место под детскую кроватку.
Я посмотрела на него. Место под детскую кроватку в лоджии, где я работаю реставратором? Логика Тамары Аркадьевны была безупречной в своей абсурдности.
— Паша, это мой инструмент. Это как если бы я отдала твой перфоратор или ноутбук соседскому пацану поиграть. Ты бы тоже «обсуждал это вечером»?
— Это другое, — он потащил мольберт вверх. — Ноутбук — это работа. А твои картинки...
Он не договорил. Я видела, как напряглись его плечи. Он не считал мою работу работой. Для него это было хобби, которое странным образом приносило деньги.
Мы вошли в квартиру. В прихожей стояла Тамара Аркадьевна. Глаза у неё действительно были красными, но это были глаза не жертвы, а прокурора.
— Принесла? — она сложила руки на груди. — Довольна? Опозорила меня перед всем домом. Люба уже позвонила, всё рассказала. Ты им полицией угрожала? Ты, девчонка, которую мы в этот дом приняли!
Павел поставил мольберт в коридоре. Он смотрел в пол.
— Мам, ну правда, вещь дорогая. Не надо было без спроса.
— Не надо было? — Свекровь шагнула ко мне. — Я в своей квартире не могу порядок навести? Павел, ты слышишь? Она считает, что её деревяшки важнее спокойствия матери. Я всё утро этот хлам перетаскивала, спина теперь болит. А она пришла с чеком! Как коллектор!
Я прошла мимо неё в комнату. Достала влажную салфетку и начала оттирать след фломастера с бука. Красный пигмент въедался в масло, оставляя розовую тень.
— Лидия Степановна, я к вам обращаюсь! — свекровь вошла следом. — Вы понимаете, что завтра об этом будет знать весь подъезд? Что я мать родного сына из дома выживаю из-за палок?
Я не поднимала головы. Я видела каждую зазубрину на дереве.
— Тамара Аркадьевна, вы не мать мне отдавали, а мольберт. Который стоит семьдесят две тысячи. Вот чек.
Я положила листок на край стола. Свекровь даже не взглянула на него.
— Мне плевать, сколько он стоит! В этом доме нет места вещам, которые стоят дороже человеческих отношений. Павел, скажи ей!
Павел стоял в дверях. Он смотрел на нас обеих и, кажется, хотел раствориться.
— Мам, Лида... Давайте просто пообедаем. Всё же вернули.
— Нет, не всё, — я выпрямилась. — След остался. И мольберт я здесь больше не оставлю.
— И куда ты его денешь? — свекровь усмехнулась. — На помойку вынесешь? Или к своей матери в однушку попрешь? Там-то места много.
Я посмотрела на Павла. Я ждала, что он что-то скажет. Что он защитит моё право иметь свой угол. Он молчал. Он переминался с ноги на ногу и смотрел на трещину в плинтусе.
— Я сниму мастерскую, — сказала я. Голос был чужим, спокойным. — А деньги на первый месяц и залог вы, Тамара Аркадьевна, отдадите мне сегодня. Те самые деньги, которые вы откладывали на новый диван.
В комнате стало тихо. Слышно было, как на кухне тикают часы. Свекровь медленно опустила руки.
— Что? — шепотом переспросила она. — Ты требуешь у меня мои накопления?
— Вы распорядились моей собственностью. Вы её испортили. Вы нанесли мне ущерб — и репутационный, и материальный. Считайте это компенсацией. Либо так, либо я завтра иду в полицию и пишу заявление. Опись имущества у меня есть, чек — вот он.
Павел сделал шаг ко мне. Его лицо вытянулось, стало каким-то серым.
— Лида, ты с ума сошла? Это же мама. Какие деньги? Какой диван? Ты что, всерьез хочешь её обобрать из-за розового пятна на дереве?
Я смотрела на него. (Он ни разу не спросил, не нужно ли мне помочь с заказом, который я должна сдать в понедельник.)
— Это не из-за пятна, Паша. Это за право входить в свою комнату и не находить там пустоту. Твоя мама посчитала, что может распоряжаться моей жизнью. Я просто выставляю счет за это распоряжение.
Тамара Аркадьевна вдруг осела на стул. Она не плакала — она смотрела на меня с такой ненавистью, какую обычно приберегают для кровных врагов.
— Паша, выгони её, — прохрипела она. — Выгони эту ведьму. Она нас по миру пустит. Она за каждую копейку удавится. Видишь, какой человек с тобой рядом жил? С чеком в кармане!
Павел повернулся ко мне. Его взгляд был жестким.
— Лида, извинись. Немедленно. Убери этот чек и извинись перед матерью. Мы купим тебе новый мольберт, если этот так дорог. Я дам денег.
— У тебя нет таких денег, Паша, — я начала говорить очень тихо. — Ты третий месяц платишь кредит за свою машину, который я помогаю тебе закрывать из своих «картинок». Твоя мама это знает. Она знает, что диван она покупает на деньги, которые ты «сэкономил» на нашей общей еде.
Свекровь вскочила со стула.
— Не смей! Не смей считать мои деньги! Павел, ты слышишь, она тебя попрекает!
— Я не попрекаю, — я взяла чек со стола и аккуратно сложила его вчетверо. — Я констатирую факт. Тамара Аркадьевна, у вас есть десять минут. Либо вы отдаете мне сорок тысяч — это ровно стоимость залога и месяца аренды той мастерской, которую я присмотрела в центре, — либо мы едем в отдел.
— Паша! — взвизгнула свекровь.
Павел стоял между нами. Он смотрел на мать, потом на меня. В его голове, видимо, происходила сложная математическая операция: во сколько ему обойдется мой уход и во сколько — гнев матери.
— Лида, это шантаж, — сказал он.
— Нет, — я покачала головой. — Это гражданско-правовые отношения. Статья 1064 Гражданского кодекса. Вред, причиненный имуществу гражданина, подлежит возмещению в полном объеме лицом, причинившим вред.
Я не знала точно номер статьи, но уверенность в голосе сработала. Свекровь побледнела — не той книжной бледностью, а стала какой-то землистой. Она поняла, что я не шучу. Что я действительно готова разрушить этот их уютный мирок, где «всё общее», а на самом деле — всё её.
Она молча вышла из комнаты. Мы с Павлом остались одни. Он не подходил ко мне. Он смотрел на мольберт так, будто это был гроб, в котором похоронили его спокойную жизнь.
— Ты всё испортила, — сказал он. — Всего лишь из-за одной деревяшки.
— Ты даже не понимаешь, что дело не в дереве, — я отвернулась к окну. — Ты не понимаешь, почему я храню этот чек.
Она вернулась быстро. В руке была пачка купюр, перетянутая резинкой. Те самые деньги, которые «на диван». Она бросила их на стол, рядом с розовым пятном на мольберте.
— Подавись, — сказала она. Голос у неё был сухой, безжизненный. — Собирай свои манатки и убирайся. Чтобы духу твоего здесь не было. Павел, если ты пойдешь за ней — ты мне не сын.
Павел не шевельнулся. Он смотрел, как я собираю деньги. Как я вытаскиваю из ящика свою папку с договорами. Как я беру мастихин и кладу его в карман куртки.
— Помоги мне вынести его к такси, — сказала я мужу.
— Сама справишься, — ответил он. — Раз ты такая независимая и юридически подкованная.
Я кивнула. (Я знала, что он так скажет.)
Я взяла мольберт. Он казался теперь еще тяжелее. Я тащила его через коридор, задевая штангой зеркало в прихожей. Свекровь стояла у стены, скрестив руки на груди. Она смотрела сквозь меня.
На лестничной клетке я снова ждала лифт. На этот раз он приехал быстро. В зеркале лифта я увидела женщину, которая одной рукой держит тяжелый бук, а другой — пачку чужих денег на диван. В глазах не было триумфа. Была только усталость, такая густая, что хотелось сесть прямо на пол кабины.
На улице было ветрено. Машина такси стояла у подъезда. Водитель, увидев меня с мольбертом, вышел, открыл багажник.
— Ого, — сказал он. — Инструмент?
— Жизнь, — ответила я.
Я положила мольберт в багажник. Села на заднее сиденье.
Достала телефон и заблокировала номер Павла. Потом номер Тамары Аркадьевны.
Я смотрела в окно на наш дом. В окне третьего этажа горел свет. Там сейчас пили чай и обсуждали, какая я неблагодарная.
Машина тронулась. Я открыла сумку и еще раз проверила, на месте ли чек. Бумага была мятой, но все цифры стояли на своих местах.
Я достала мастихин из кармана. Провела пальцем по зазубрине.
Лидия Степановна Кольцова прислонилась лбом к холодному стеклу.
Она достала из сумки влажную салфетку. Медленно, методично начала оттирать розовый след с пальцев. Машина свернула за угол.
Новая история каждый день. Подпишитесь.
