— Кристина, ты сейчас закроешь дверь машины с той стороны и уедешь, — я произнесла это максимально ровно, чувствуя, как ключи в кармане куртки впиваются в бедро.
Кристина даже не обернулась. Она вытаскивала из багажника пыльной «Газели» огромный полосатый баул, из которого уже торчало чьё-то розовое одеяло. Рядом на гравии прыгали трое детей — двое её и один, кажется, племянник со стороны её мужа. Они орали так, что сосны, казалось, вибрировали. Лагерь «Сосновый бор» готовился к открытию первой смены через три дня, и сейчас здесь должна была быть стерильная тишина перед бурей, а не этот табор.
— Ира, не начинай, — Кристина наконец выпрямилась и вытерла пот со лба тыльной стороной ладони. — Мы всё решили. Пашка сказал, что ты тут главная, место есть. Детям нужен воздух, а у нас в квартире ремонт, дышать нечем. Они побудут тут три недели, как раз смена пройдёт. Ты же присмотришь, тебе что, сложно?
Я посмотрела на пластиковый стаканчик с остатками кофе, который стоял на капоте моего служебного УАЗа. Кофе был горьким и холодным, как и моё настроение. Кристина — жена моего двоюродного брата Павла. Женщина, которая считала, что любая государственная или частная собственность, к которой имеет отношение «свой человек», автоматически становится общим достоянием.
— Паша не распоряжается фондом мест в «Сосновом бору», — я сделала шаг к ней. — У меня на столе лежат списки, утверждённые департаментом. У каждого ребёнка — медицинская карта 079/у, справка об эпидокружении и оплаченная путевка. Кристина, это не дача. Это режимный объект.
— Ой, началось! — Кристина всплеснула руками. — «Режимный объект», «департамент»... Ты перед кем тут хвост пушишь? Мы свои люди! Мать твоя, тетя Валя, всегда говорила, что семья — это главное. А ты заперлась в лесу и в начальника играешь? Дети, бегите к домикам, посмотрите, где там кроватки!
Дети, почуяв свободу, рванули в сторону жилого корпуса. Младший, Тёма, на ходу попытался пнуть мусорный бак, свежевыкрашенный в зелёный цвет.
— Стоять! — мой голос прозвучал резче, чем я планировала.
Дети замерли. Они знали этот тон. Я директор лагеря уже восемь лет. Я видела сотни таких «хочу» и «мне положено». Но Кристина только хмыкнула. Она подхватила баул и потащила его к калитке, которую мой зам забыл запереть на замок после проезда грузовика с продуктами.
— Ира, хватит позориться перед людьми, — она кивнула в сторону медпункта, откуда с любопытством выглядывала медсестра Зоя. — Мы остаемся. Кормить их много не надо, они неприхотливые. Запиши их в какой-нибудь отряд, делов-то.
Я чувствовала, как внутри всё каменеет. Это не было просто «родственным визитом». Это был открытый саботаж. Если сейчас по территории будут бегать неучтённые дети без справок, любая проверка Роспотребнадзора закроет меня в тот же вечер. А проверка будет завтра — я это знала точно.
— Кристина, последний раз по-хорошему. Уводи детей в машину. Сейчас.
— А то что? — она остановилась у самой калитки и вызывающе посмотрела мне в глаза. — Охрану вызовешь? На родного брата и его детей? Ну давай, попробуй. Посмотрим, как ты потом тете Вале в глаза смотреть будешь на юбилее.
Она знала, куда бить. Мама всегда была слабым местом. Она свято верила в «родственные узы», даже если эти узы душили всех вокруг. Павел, её любимый племянник, пользовался этим годами — то денег перехватить «до зарплаты», то машину занять. Теперь вот это.
Я опустила руку в карман. Ключи были холодными. Я нащупала самое большое кольцо. В голове пронеслись пункты должностной инструкции и статьи СанПиН 2.4.4.3155-13. Нахождение посторонних лиц на территории лагеря в период подготовки и проведения смены категорически запрещено. Ответственность — на директоре. Уголовная, если что-то случится. А с детьми Кристины «что-то» случалось регулярно: то руку сломают, то отравятся чем-нибудь.
— Кристина, ты не понимаешь. Я не играю в начальника. Я им являюсь.
— Да пошла ты, — бросила она и шагнула на территорию лагеря, волоча баул по свежему гравию. — Дети, за мной!
Они прошли метров десять, когда я поняла, что слова закончились. Кристина уже вовсю распоряжалась: велела старшему, Алику, занести сумку на веранду второго корпуса. Тот, радостно гикая, потащил баул, обдирая краску с перил, которые рабочие красили только вчера.
Я стояла и смотрела на их спины. Внутри не было злости — была какая-то странная, отстраненная ясность. Знаете, как в юридическом справочнике: есть ситуация, есть нарушение, есть регламент устранения.
Я достала телефон. Но звонить решила не Паше — это было бесполезно, он только начал бы мычать в трубку про то, что «ну чего ты, Ир, им правда некуда». Я набрала номер поста охраны.
— Степаныч? — голос мой был сухим. — У нас на территории посторонние. Второй корпус, веранда. Нет, не рабочие. Незаконное проникновение. Да, с детьми. Выводите за периметр. Применяйте протокол «Посторонние».
— Ирина Анатольевна, так это же вроде ваши? — в трубке послышался хрипловатый голос начальника охраны. Степаныч работал у меня пятый год и знал всю мою родню в лицо — они повадились заезжать «за грибочками» в окрестные леса.
— Степаныч, на территории лагеря нет «моих». Есть персонал и есть нарушители. Действуйте по инструкции. Если через пять минут они не будут за воротами — я вызываю полицию и пишу рапорт о неполном служебном соответствии службы охраны. Понял меня?
— Понял, Ирина Анатольевна. Выходим.
Я убрала телефон в карман и медленно пошла следом за Кристиной. Она уже успела подняться на веранду и теперь пыталась открыть дверь в спальню. Ключи у неё, конечно, не было, и она просто дергала ручку со всей дури.
— Ира! — крикнула она, завидев меня. — Дай ключи! Тут закрыто всё, дети пить хотят! Где у вас тут столовая, пусть их покормят, они с утра не ели.
— Кристина, — я остановилась в пяти метрах от веранды. — Охрана уже идет.
Она замерла. Её лицо, и без того красное от жары, пошло пятнами.
— Ты серьезно? Ты реально вызвала этих костоломов на нас? Ты в своем уме, Соколова?
— Я в своем праве, — я посмотрела на часы. — У вас осталось четыре минуты.
В этот момент из-за угла корпуса показался Степаныч и еще один охранник, молодой парень в камуфляже. Они шли быстро, не бежали, но в их походке было то самое «служебное», что обычно отрезвляет даже самых буйных.
Кристина увидела их и вдруг осела. Она не испугалась, нет. Она включила свою любимую тактику — режим жертвы.
— Ой, мамочки... — запричитала она, хватаясь за сердце. — Дети, смотрите! Тётя Ира на нас собак спускает! Мы к ней с добром, а она... Алик, Тёмочка, идите ко мне! Нас сейчас бить будут!
Дети, почуяв смену декораций, тут же начали подвывать. Старший Алик даже попытался изобразить слезы, хотя минуту назад азартно ковырял палкой в муравейнике.
— Ирина Анатольевна, — Степаныч подошел ко мне, вопросительно глядя на рыдающую Кристину. — Проблема?
— Проблема в том, Степаныч, что эти люди находятся здесь без разрешительных документов, без медицинских справок и без моего согласия. Прошу проводить их к их транспортному средству и проконтролировать, чтобы они покинули территорию лагеря.
— Ты что творишь, Ирка! — Кристина вскочила, забыв про «сердце». — Я Павлу сейчас позвоню! Я матери твоей позвоню! Ты до конца жизни отмываться будешь! Как ты людям в глаза посмотришь? Ты детей на улицу выкидываешь, в жару!
— В машине есть кондиционер, — заметила я. — А на трассе в двух километрах — отличное кафе. Там и поедите. Степаныч, приступайте.
Степаныч кивнул напарнику. Тот аккуратно взял Кристинин баул.
— Пройдемте, гражданочка. Не заставляйте силу применять. У нас тут камеры везде, всё пишется. Сами же потом виноваты будете.
Кристина вцепилась в перила веранды.
— Не пойду! Попробуйте, троньте меня! Я на вас в суд подам! Я знаю свои права! Ира, скажи им!
Я молчала. Я смотрела на свои руки. Пальцы чуть подрагивали, но я просто сцепила их в замок. Я вспоминала прошлый год, когда Кристина привезла детей «просто на выходные» и они разбили два окна в медпункте, а потом она заявила, что «окна у вас старые, сами виноваты, дети тут ни при чем». Тогда я промолчала. Оплатила ремонт из своего кармана. Думала — ну, родня же.
Больше я так не думала.
— Кристина, — сказала я тихо, когда охранник уже начал мягко отцеплять её руки от перил. — Ты сейчас делаешь хуже только себе. Дети всё видят. Ты хочешь, чтобы они запомнили, как их мать выставляют из лагеря под конвоем? Просто уйди.
— Тварь ты, Соколова, — прошипела она, и в её глазах мелькнула такая ненависть, что мне на секунду стало холодно, несмотря на тридцатиградусную жару. — Настоящая сухарина. Кабинетная крыса. Ничего, жизнь тебя научит.
Она дернула плечом, вырываясь из рук охранника, и пошла к лестнице. Дети потянулись за ней, оглядываясь на меня с испугом и любопытством. Алик, проходя мимо, нарочно наступил мне на ногу своим пыльным кроссовком. Я даже не шелохнулась.
Они шли к воротам медленно. Кристина продолжала что-то выкрикивать, поминая мою маму, всех моих предков до седьмого колена и предрекая лагерю скорое разорение. Охранники шли по бокам, как почетный караул абсурда.
Я пошла следом на безопасном расстоянии. Мне нужно было видеть, что они действительно уедут.
У ворот стояла та самая «Газель». Водитель, какой-то хмурый мужик в кепке, курил у открытой двери. Увидев процессию, он быстро бросил бычок на землю и вскочил за руль.
— Смена не удалась, Михалыч! — крикнула Кристина водителю. — Директорша у нас важная птица, родню за людей не считает! Кидай сумки, поехали в этот гадюшник, домой!
Степаныч закинул баул в салон. Дети залезли внутрь, мгновенно прилипнув к стеклам. Кристина встала на подножку, обернулась и плюнула в сторону ворот.
— Подавись своим лагерем, Ира! Чтобы у тебя тут ни одной спокойной ночи не было!
Дверь захлопнулась. Мотор взревел, выплевывая облако сизого дыма. «Газель» дернулась и поехала по гравийке, поднимая тучи пыли.
Я стояла у ворот и смотрела, как машина скрывается за поворотом лесной дороги. Тишина вернулась мгновенно. Только сосны шумели наверху, да где-то в столовой зазвенели кастрюли — повара начали готовить обед для персонала.
— Ирина Анатольевна, — Степаныч подошел ко мне, вытирая лоб фуражкой. — Замок на калитке я сменил. Ключи вот. А ту дверь на веранде... она ручку отломала. Видимо, когда дергала.
Я взяла ключи. Они были тяжелыми.
— Запишите в журнал повреждений, Степаныч. И счет за ручку... нет, забудьте. Просто почините.
— Сделаем. Вы это... не берите в голову. Работа такая.
Я кивнула.
— Идите, Степаныч. Спасибо.
Я осталась одна у ворот. Пыль медленно оседала на траву и на мои туфли.
Телефон в кармане завибрировал. Я уже знала, кто это. Мама.
Я не стала брать трубку сразу. Сначала я дошла до своего УАЗа, взяла тот самый стаканчик с холодным кофе и вылила остатки в кусты. Потом аккуратно смяла пластик и бросила в урну. Ту самую, зеленую, которую Тёма пытался пнуть.
Телефон затих, но через секунду начал разрываться снова. Я выдохнула и нажала «принять».
— Ирина! — голос мамы дрожал от слез и возмущения. — Что там происходит? Мне сейчас Паша звонил, Кристина в истерике, дети плачут! Ты что, выгнала их с полицией? С собаками?
— Собак не было, мам, — сказала я, глядя на то то, как солнечный зайчик прыгает по стеклу административного корпуса. — Была охрана. И были правила.
— Какие правила, Ира! Это твои племянники! Они ехали к тебе через всю область, по такой жаре! Кристина говорит, ты даже воды им не дала, наорала, сумки их ногами пинала!
Я прикрыла глаза. Кристина была мастером художественного вымысла. Если бы она направила этот талант в мирное русло, давно бы уже писала бестселлеры.
— Мама, послушай меня внимательно. Сейчас в лагере идет подготовка к смене. Завтра — генеральная проверка. Если бы комиссия увидела на территории троих детей без единого документа, меня бы не просто оштрафовали. Лагерь бы закрыли, а на меня завели бы дело за нарушение санитарных норм и безопасности. Ты этого хочешь?
— Да кому нужны твои нормы! — мама сорвалась на крик. — Всегда можно договориться! Паша сказал, ты просто заважничала. Хотела показать, кто тут главная. Ирочка, ну как так можно? Родная кровь же! Кристина сказала, что Алик теперь заикаться начал от испуга...
— Алик не заикается, мам. Он вполне успешно пытался испортить мне государственное имущество. Мама, я больше не буду это обсуждать. Я не частная лавочка. Я директор учреждения. И если Паша хочет, чтобы его дети отдыхали в «Сосновом бору», пусть идет в департамент, покупает путевку на общих основаниях и делает медкарты. Как все.
— Ты стала сухой, Ира. Злой. Весь этот твой лагерь тебе дороже семьи. Смотри, останешься одна со своими инструкциями, никто тебе стакан воды не подаст!
Мама бросила трубку. В ушах остались короткие, противные гудки.
Я постояла еще минуту, глядя на высокие сосны. Они стояли здесь задолго до меня, до Кристины, до мамы с её вечными обидами. Им было всё равно на родственные связи и нарушенные границы.
Я пошла к административному корпусу. На крыльце меня ждал мой заместитель, Олег Петрович. Он всё видел, конечно, но по его лицу нельзя было ничего понять. Старая закалка.
— Ирина Анатольевна, там из СЭС звонили. Будут завтра не в двенадцать, а в десять утра. Просили, чтобы все журналы дезинфекции были на посту.
— Хорошо, Олег Петрович. Журналы готовы?
— Почти. Кровати в четвертом корпусе доставили, белье застелили.
Я кивнула.
— И еще, — он замялся. — Там на веранде второго корпуса... Я видел. Мы ручку заменим сегодня же. У меня на складе запасные были.
— Спасибо, Олег Петрович. И... усильте пост на воротах до заезда. Никого без спецпропусков. Даже если будут говорить, что ко мне. Даже если будут говорить, что умирают. Понятно?
— Понятно.
Я зашла в кабинет. Здесь пахло старым деревом и бумагой. На столе лежал план первой смены. Четыреста детей. Четыреста жизней, за каждую из которых я отвечаю головой с того момента, как они пересекают линию ворот. Сорок человек персонала. Три гектара леса с клещами, корягами и озером.
Я села в кресло и посмотрела на свои руки. Пальцы больше не дрожали. Я чувствовала странное облегчение. Будто я наконец-то отрезала старую, гниющую нитку, которая тянулась за мной годами, заставляя чувствовать вину за то, что я просто делаю свою работу.
Кристина больше не приедет без спроса. Паша не позвонит с просьбой «перехватить». Мама... мама позлится и остынет, как всегда. А если не остынет — что ж. Значит, такова цена моей безопасности и тишины в этом лесу.
За окном пролетела сойка, громко вскрикнув. Я открыла папку с документами на завтрашнюю проверку. У меня было еще много работы.
Я взяла ручку и начала подписывать приказы. Первый был о назначении ответственных за пожарную безопасность.
К вечеру в лагере стало совсем тихо. Охранники совершали обход, их фонарики мелькали между стволами деревьев. Я вышла на крыльцо, чтобы вдохнуть прохладный воздух. Пахло хвоей и немного — свежей краской.
Ключи в кармане приятно тянули вниз. Это были мои ключи. И мой лагерь.
Я посмотрела на ворота. Они были закрыты. Тяжелый стальной засов надежно сидел в пазах.
Я заперла дверь кабинета. Ключ повернулся в замке дважды. Я убрала связку в сумку.
На столе осталась лежать забытая кем-то из рабочих газета. Я сложила её и выбросила в корзину.
Села за стол. Включила лампу. Стало совсем хорошо.
Если история тронула — подпишитесь. Каждый день новые истории.
