Кот появился у нас в самый неподходящий момент.
Мы с Витей тогда почти не разговаривали. Не поссорились — хуже. Просто замолчали, как замолкает радио, когда садятся батарейки: тихо, без треска, без объяснений. Ужинали вдвоём за одним столом, и каждый смотрел в свою тарелку. Ложились спать, и он отворачивался к стене, и я отворачивалась к стене, и между нами лежала пустота шириной в полкровати, но казалось — в километр.
Я не знала, как это исправить. Да и он, наверное, не знал.
Кот пришёл сам. В октябре, в дождь, часов в девять вечера. Я выносила мусор, открыла дверь подъезда — и он шмыгнул внутрь мимо моих ног, мокрый, чёрный, тощий, как вопросительный знак. Сел у батареи и посмотрел на меня без всякой просьбы в глазах. Не жалобно, не требовательно. Просто посмотрел, как смотрит тот, кто уже решил, что остаётся, и теперь ждёт, когда это поймут остальные.
— Ты чей? — спросила я.
Он моргнул.
— Ладно, — сказала я. — Одну ночь.
Витя сидел на кухне с газетой, когда я вошла с котом на руках. Поднял глаза. Кот уставился на него с таким видом, будто они давно знакомы и кот просто зашёл напомнить о себе.
— Нет, — сказал Витя.
— Он мокрый. На улице дождь.
— Нина, у нас нет лотка, нет еды, нет...
— Я дам ему котлету.
— Он же не...
Но я уже шла к холодильнику. Витя шумно выдохнул, сложил газету и встал. Я думала — уйдёт в комнату. Но он достал с верхней полки старую миску, налил в неё воды и поставил на пол у холодильника. Молча. И снова сел с газетой.
Кот подошёл к миске, понюхал, попил и запрыгнул Вите на колени.
— Вот нахал, — сказал Витя, но газету опустил.
Переночевать кот остался. Потом ещё раз. Потом как-то само собой оказалось, что я купила лоток и корм, а Витя приколотил в прихожей полочку, чтобы поставить миску повыше от сквозняка. Имя коту дали не сразу. Витя предлагал Барсиком, я морщилась. Я предлагала Феликсом, Витя смеялся.
— Феликс! Ты назовёшь его Феликсом, Нина?
— А что не так?
— Ничего, ничего... Феликс...
Он смеялся, а я поняла вдруг, что не слышала его смеха уже месяца три. Смешной такой смех, с прихрюкиванием на выдохе, совершенно несолидный для шестидесятилетнего мужчины. Я засмеялась тоже, уже не над котом, а просто так — от облегчения, что это ещё возможно.
— Пусть будет Тишка, — сказал Витя, отдышавшись.
— Почему Тишка?
— Потому что тихо пришёл.
Так и стал он Тишкой.
Я замечала, что кот всё понимал. Не в том смысле, в каком говорят сентиментальные старушки — мол, они чувствуют, они всё знают. Просто он умел оказываться именно там, где нужно, и именно тогда, когда нужно. Когда у меня разболелась голова и я легла в темноте поверх одеяла, он пришёл и лёг рядом, прижался к боку тёплым тяжёлым комком и мурлыкал так ровно и низко, что боль как будто растворялась в этом звуке. Когда Витя поздно ночью сидел один на кухне и о чём-то думал — я слышала в темноте его шаги, потом тишину, — Тишка шёл к нему и садился напротив на табуретку, и они молчали вдвоём.
Однажды утром я встала раньше обычного, вышла на кухню и увидела: Витя спит, откинув голову, в кресле у окна, а Тишка лежит у него на груди и тоже спит. Я так и стояла в дверях, не решаясь войти — не хотела спугнуть. Витя во сне выглядел иначе. Моложе, что ли. Или просто спокойнее, чем наяву.
Я сварила кофе тихонько, поставила перед ним чашку и ушла. Он потом ничего не сказал, но за завтраком спросил:
— Ты сегодня в магазин идёшь?
— Да. Что купить?
— Тишке рыбы возьми. Он вчера к консервам даже не притронулся.
— Он у нас привередливый.
— Он у нас избалованный, — сказал Витя, но без раздражения. — Рыбу возьми свежую, не мороженую.
Я записала в блокнот: рыба, свежая. И подумала — вот оно. Вот так, через кота, через рыбу, через чашку кофе на краю подлокотника. Не через разговоры по душам, не через выяснение отношений, а вот так — бочком, потихоньку.
Наша дочь Светлана приехала в ноябре. Она жила в другом городе, работала много, приезжала редко, и каждый её приезд был для меня одновременно радостью и тревогой. Светлана была наблюдательной — слишком наблюдательной, как мне иногда казалось. Она сразу чувствовала напряжение, сразу видела, что не так, и тогда начинала спрашивать. А спрашивать она умела — настойчиво, с виду мягко, но настойчиво.
Она вошла, поставила сумки, обняла меня, обняла отца — и тут же из прихожей вышел Тишка и уставился на неё.
— Это ещё кто? — спросила Светлана.
— Тишка, — сказал Витя из кухни. — Осторожно, он кусается.
— Врёт, — сказала я. — Не кусается.
— Кусается, если тискать без спроса.
Светлана присела на корточки. Тишка подошёл, обнюхал её руку и позволил себя погладить.
— Когда это вы завели кота?
— В октябре, — сказала я. — Сам пришёл.
— И вы взяли?
— Ну вот взяли.
Светлана подняла глаза и посмотрела на меня, потом на отца, вышедшего в прихожую с полотенцем в руках. Что-то она почувствовала, но что именно — не спросила. Только сказала:
— Правильно сделали.
За ужином она расспрашивала про Тишку — характер у него дерзкий или ласковый, с кем дружит больше, чем любит есть. И мы с Витей отвечали оба сразу, перебивали друг друга, смеялись. Светлана ела суп и молчала, только улыбалась в тарелку. Потом, когда Витя вышел, она сказала мне тихо:
— Мам, вы помирились?
— Мы и не ссорились.
— Мам.
Я вздохнула.
— Просто устали оба. Всё хорошо, Света.
— Я вижу, — сказала она. — Вижу, что хорошо.
Тишка запрыгнул на стол, и Света шуганула его, и он ушёл, задрав хвост, оскорблённый. Мы снова засмеялись, и разговор сам собой перешёл на другое.
Перед отъездом Светлана стояла в прихожей, застёгивала куртку. Тишка сидел рядом и наблюдал — всегда провожал, будто понимал ритуал.
— Он у вас как клей, — сказала Светлана.
— Что? — переспросил Витя.
— Тишка ваш. Клей.
Витя пожал плечами, но я поняла, что она имела в виду. И он, кажется, тоже понял, просто не стал говорить об этом вслух.
Зима в том году выдалась злая. Морозы грянули рано, трубу на кухне прихватило, Витя провозился с ней до ночи. Я подавала ему инструменты, держала фонарик, и мы переругивались вполголоса — он говорил, что я держу не туда, я говорила, что туда, — и в конце концов труба поддалась, и Витя выбрался из-под раковины с чёрными руками и усами в пыли, и Тишка немедленно принюхался к нему с величайшим интересом.
— Ну что уставился? — сказал ему Витя.
— Он думает, кто это вылез, — сказала я.
— Остряки.
Витя умывался долго, я заварила чай. Он сел, взял чашку, посмотрел на меня и вдруг сказал:
— Нин, прости меня.
Я не сразу поняла, о чём он. Потом поняла.
— И ты меня.
— Я первый начал.
— Это неважно.
Молчали. Тишка запрыгнул на стол и сунулся к сахарнице. Витя убрал его рукой, Тишка обиженно мявкнул.
— Видал? — сказал Витя. — Наглец.
— Наглец, — согласилась я.
Больше мы к этому разговору не возвращались. Не было нужды.
Сосед с третьего этажа, Палыч, курил на лестнице и однажды поймал меня с Тишкой на руках — я несла его к ветеринару на прививку.
— Ваш? — спросил Палыч.
— Наш.
— Красивый. Чёрный весь?
— Весь чёрный.
— Примета плохая.
— Палыч, — сказала я, — у нас всё хорошо.
Он усмехнулся, затянулся.
— Ну и ладно тогда.
В ветеринарной клинике молоденькая врач щупала Тишку, смотрела зубы, говорила, что откормленный, здоровый, хорошо за ним смотрят.
— Сколько ему лет? — спросила она.
— Не знаем. Сам пришёл.
— Взрослый уже. Лет пять, наверное. — Она ловко сделала укол, и Тишка даже не пикнул. — Привык к людям, это видно. Раньше, наверное, у кого-то жил.
— Значит, бросили, — сказала я.
— Или потерялся.
Я смотрела на него — как он сидит на столе с достоинством, не вырывается, терпит — и думала: может, и потерялся. Может, долго шёл. Может, выбрал нас не случайно.
Врач дала бумажку с рекомендациями, я убрала Тишку в переноску.
— Красивая пара, — вдруг сказала врач.
— Что? — не поняла я.
— Вы с мужем. Он у вас такой... надёжный, что ли. Я за вами в окно наблюдала, пока вы шли от машины.
Я удивилась. Потом вспомнила, как Витя взял меня под руку на обледенелых ступенях. Давно уже так не брал.
— Надёжный, — повторила я. — Да.
Домой мы ехали молча. Тишка в переноске ворчал, Витя смотрел на дорогу.
— Что она говорила? — спросил он.
— Здоровый. Лет пять. Привык к людям.
— Значит, жил где-то раньше.
— Видимо.
— А к нам всё равно пришёл.
— Пришёл.
Витя ничего больше не сказал, но я видела, что доволен. Как будто это было лично для него важно — что Тишка, живший где-то раньше, выбрал всё-таки их.
Нас.
Светлана позвонила под Новый год. Спрашивала, когда приедем, что везти, как дела.
— Тишка как?
— Поправился за зиму. Витя его рыбой кормит.
— Пап его балует?
— Страшно балует.
— Не ожидала от него.
— Я тоже, — призналась я.
— Мам, вы правда нормально?
— Света, мы нормально. Правда нормально.
Она помолчала.
— Я рада, — сказала она наконец. — Правда рада.
В новогоднюю ночь мы сидели втроём — я, Витя и Тишка. Звонили дети, звонила сестра, за окном хлопали петарды. Тишка от петард забился под кресло и не выходил. Витя вытащил его оттуда, завернул в плед, держал на руках, и Тишка дрожал, но не вырывался. Витя что-то ему говорил — тихо, почти шёпотом, я не разбирала слов.
Я смотрела на них и думала: вот он стал частью нашей тайны. Тайны о том, что мы едва не потеряли друг друга — тихо, без скандала, просто замолчав. И что нас спас вот этот тощий чёрный кот, который пришёл из дождя и остался.
Никому об этом не расскажешь. Да и не нужно.
Витя поднял глаза и встретился со мной взглядом.
— Ну что? — сказал он. — С Новым годом, что ли.
— С Новым годом, — сказала я.
Тишка высунул из пледа голову, зевнул на весь стол и снова спрятался.