— Всё, мать, выходи. Приехали.
Валентина Степановна не сразу поняла. Смотрела в окно — перрон, серое небо, голуби на козырьке. Потом повернулась к сыну.
— Как выходи? Мы же к тебе домой едем.
— Нет. — Игорь не смотрел на неё. Руки на руле, взгляд вперёд. — Мы с Таней решили. Тебе здесь лучше будет.
— Где здесь?! — она огляделась. Вокзал. Незнакомый город. — Игорь, это что такое?
— Мам, не делай сцену. Вон там касса, вон скамейки. Деньги на билет я положил тебе в сумку, двести рублей. Доедешь обратно.
Двести рублей.
Она сидела и не двигалась. За тридцать семь лет — вырастила, на ноги поставила, последнее отдавала — двести рублей на вокзале чужого города.
— Игорь. — Голос вышел тихим, почти спокойным. — Ты понимаешь, что делаешь?
— Мам, ну хватит. Таня не может больше. Вы не ладите, ты сама знаешь. Пусть всё устоится.
— «Устоится». — Она наконец открыла дверь. Нащупала ногой асфальт. — Ты мать на вокзале бросаешь, как чемодан без ручки.
— Не драматизируй.
Дверь захлопнулась. Машина уехала.
Валентина Степановна стояла с клетчатой сумкой в руке — той самой, которую ещё покойный муж купил на рынке. В сумке было: смена белья, полбатона, банка тушёнки и двести рублей от сына.
Голуби ходили по перрону. Один подошёл совсем близко, наклонил голову, посмотрел.
— Ну и что смотришь, — сказала она ему. — Тоже брошенный?
Голубь ничего не ответил. Отошёл.
Она огляделась. Зал ожидания — стеклянные двери, внутри скамейки, тётка с тележкой, мужик спит на трёх сиденьях сразу. Расписание на табло мигало. До ближайшей электрички домой — четыре часа.
Четыре часа.
Валентина Степановна подняла сумку и пошла к скамейке. Рядом сидела женщина примерно её лет — пальто в клетку, на коленях пакет из магазина. Смотрела перед собой с таким видом, будто тоже только что получила двести рублей и пустую дорогу домой.
— Не занято? — спросила Валентина.
— Садитесь, — сказала женщина.
Сели рядом. Молчали.
За окном подъехала электричка, выплеснула людей и ушла дальше. Осталась тишина, пахнущая соляркой и чужими пирожками.
— Далеко едете? — спросила женщина в клетчатом пальто.
— Домой. — Валентина помолчала. — Только не знаю зачем.
Женщина покосилась на неё, но не спросила. Достала из пакета пирожок в салфетке, протянула.
— Берите. Я с капустой брала, а оказалось с картошкой. Не люблю с картошкой.
— Спасибо. — Валентина взяла. Есть не стала, держала в руке. — Вы здешняя?
— Здешняя. Зятя провожала. Уехал на заработки. — Женщина сложила руки на пакете. — Я Нина Павловна.
— Валентина Степановна.
Помолчали ещё. Мужик на трёх сиденьях перевернулся, что-то пробормотал во сне.
— А вас кто провожал? — спросила Нина Павловна осторожно.
— Сын. — Валентина наконец откусила пирожок. Картошка, лук, чуть пересолено. — Привёз и уехал. Без меня.
Нина Павловна не охнула, не всплеснула руками. Только чуть сдвинула брови.
— Невестка?
— Она самая.
— Понятно, — сказала Нина Павловна таким тоном, каким говорят, когда всё действительно понятно и без слов. — Давно женат?
— Три года. — Валентина дожевала. — Три года я терплю, что в собственном доме чужая. А сегодня вот финал.
За окном снова что-то объявили по громкоговорителю. Неразборчиво, как всегда на вокзалах.
— Пойдёмте чаю возьмём, — сказала Нина Павловна и встала первой.
Чай в бумажных стаканчиках стоил по сорок рублей. Нина Павловна взяла два, не спросила, платить ли пополам.
Сели обратно. Стакан грел ладони.
— Он хоть позвонил уже? — спросила Нина Павловна.
— Кто, сын? — Валентина достала телефон. Экран пустой. — Нет.
— Позвонит.
— Может, и позвонит. — Она убрала телефон. — Таня не даст.
— Это что за Таня такая?
Валентина отпила чай.
— Таня — это женщина, которая три года назад вошла в мой дом и решила, что теперь она тут главная. Сначала переставила мою посуду. Потом выбросила мои занавески. Потом объяснила сыну, что свекровь — это диагноз.
— А сын?
— А сын влюблённый. — Валентина сказала это без злобы, устало. — Он смотрит на неё и ничего не видит. Ни как она меня перебивает. Ни как морщится, когда я прихожу. Ни как вздыхает, когда я остаюсь на ужин.
Нина Павловна покачала головой.
— Я своей невестке тоже поначалу не нравилась. Она меня Мамой Ниной звала — вроде ласково, а как скажет, так зубы сводит.
— Хоть звала. — Валентина усмехнулась. — Моя Таня меня Валентиной Степановной зовёт. Очень вежливо. Очень холодно. Как в учреждении.
— И давно вы к ним приехали?
— Неделю назад. Игорь сам позвал — крышу надо было починить, руки нужны. Я приехала, три дня на крыше с ним лазила, колени теперь не разгибаются. А на четвёртый Таня говорит: мы с Игорем хотим поговорить. Вечером сели. Она — напротив, сын — рядом с ней. Не рядом со мной. Рядом с ней.
Нина Павловна слушала молча.
— Говорит: вы, Валентина Степановна, нарушаете наши границы. Я спрашиваю: какие границы? Я крышу чинила! — Валентина поставила стакан на скамейку резче, чем хотела. — Границы. Умное слово выучила.
— И что сын?
— Молчал. — Коротко, как точка. — Молчал и смотрел в стол.
За окном снова прошла электричка. Не та.
Телефон завибрировал.
Валентина посмотрела на экран. Игорь.
— Берите, — тихо сказала Нина Павловна.
Она взяла.
— Мам, ты как там?
— Сижу на вокзале, Игорь. Как ты думаешь, как я там?
Пауза. Слышно было, как он дышит.
— Мам, ну не надо так. Мы просто... нам нужно пространство.
— Пространство. — Она встала, отошла к окну. — Ты знаешь, сынок, я тут сижу и вспоминаю. Как ты в третьем классе сломал ногу. Я тогда две недели на работу не ходила, сидела с тобой. Нам есть было почти нечего, я соседке Клавдии Ивановне обои клеила за картошку. Помнишь?
— Мам...
— Или как ты в девятом классе завалил математику и боялся домой идти. Я тебя у школы три часа ждала на морозе, чтобы ты не один шёл. Помнишь?
— Помню я всё.
— А крышу помнишь? Три дня назад. Колени у меня до сих пор не гнутся. — Она смотрела на перрон. — Я не нарушала никаких границ, Игорь. Я просто была твоей матерью.
— Таня говорит, что ты вмешиваешься.
— Таня. — Валентина помолчала. — Таня тебя на вокзале когда-нибудь бросит?
Тишина.
— Это нечестно, мам.
— Нечестно?! — Голос всё-таки дрогнул, но она удержала. — Игорь, ты высадил меня как пассажира. Сунул двести рублей и уехал. Это честно?
— Я думал, ты поймёшь...
— Что я пойму? Что я лишняя? Что отработала своё? Крышу починила, можно выбрасывать?
— Мам, перестань.
— Нет, ты перестань. — Она повернулась спиной к залу, чтобы Нина Павловна не видела лица. — Ты перестань молчать, когда она тебя против меня настраивает. Ты перестань смотреть в стол. Ты взрослый мужик, Игорь, а ведёшь себя как мальчишка, которому мама запрещает конфеты.
— Валентина Степановна права, — вдруг раздался в трубке другой голос. Женский. Чёткий.
Валентина замерла.
— Таня?
— Да. Я слышу разговор. — Пауза. — Вы правы. То, что Игорь сделал сегодня — это было неправильно. Это была моя идея, и я... я не подумала.
Валентина не нашлась что сказать. Первый раз за три года.
— Я закажу вам билет на нормальный поезд. Не электричку. И Игорь вас встретит на той стороне. Если вы захотите.
Молчание тянулось долго.
— Захочу или нет — это другой вопрос, — наконец сказала Валентина. — Это надо подумать.
— Хорошо, — сказала Таня. И в этом слове было что-то новое. Не вежливость учреждения. Что-то живое.
Валентина убрала телефон. Постояла у окна. Потом вернулась к скамейке.
Нина Павловна смотрела на неё внимательно.
— Ну как?
— Невестка извинилась.
— Надо же. — Нина Павловна подняла брови. — Первый раз?
— Первый.
— Значит, не всё потеряно.
Валентина села. Взяла остывший стакан.
— Или она просто испугалась, что сын теперь будет виноватым себя чувствовать.
— А вам не всё равно, почему? — спросила Нина Павловна просто. — Главное — сказала.
Валентина подумала.
— Не всё равно, — призналась она. — Пока не всё равно.
Билет пришёл на телефон через двадцать минут. Нормальный поезд, сидячий вагон, отправление через час десять.
Валентина показала Нине Павловне.
— Купе бы лучше, — сказала та серьёзно.
— Ну не сидячий хотя бы.
Посмеялись. Первый раз за весь день.
Нина Павловна достала из пакета ещё один пирожок, положила Валентине в сумку — к батону и тушёнке.
— В дорогу.
— Да куда мне столько.
— В дороге всегда мало. — Она застегнула Валентине молнию на сумке, как будто так и надо. — Вы вот что. Приедете — не молчите. Скажите сыну прямо. Не про обиды, не про крышу. Про то, что вам нужно. Просто и без драмы.
— Это вы умеете — без драмы? — усмехнулась Валентина.
— Учусь. — Нина Павловна поднялась. — Мне уже идти. Автобус скоро.
Постояли секунду.
— Спасибо, — сказала Валентина. — За чай. И за так.
— За так — это не считается. — Нина Павловна подхватила пакет. — Вы держитесь там.
Она ушла. Клетчатое пальто мелькнуло за стеклянной дверью и пропало.
Валентина осталась одна. Но теперь это было другое одна — не то, что два часа назад на перроне.
Она достала телефон. Набрала сообщение сыну: Еду. Поговорим дома.
Отправила. Убрала телефон.
За окном садилось солнце — прямо за пути, за провода, за крыши. Голубь снова ходил по перрону. Тот же или другой — не разберёшь.
— Ну и правильно, — сказала ему Валентина Степановна. — Чего на месте стоять.
Взяла сумку и пошла на посадку.