Телефон лежал на краю тумбочки. Экраном вниз, как всегда. Дима всегда клал его экраном вниз — я замечала это раньше, но думала, привычка. Теперь знала: не привычка.
Дети уснули. Я услышала ровное дыхание Серёжки сквозь приоткрытую дверь детской. Катя спала тихо, как всегда, — свернувшись клубком. Восемь лет, а спит, как котёнок.
Дима был в ванной. Шумела вода.
Я взяла телефон.
Экран светился. Он читал новости и забыл нажать кнопку блокировки — первый раз за четыре месяца. Именно за четыре, потому что раньше он никогда не прятал телефон. Прятать начал с того дня, когда я нашла в кармане его куртки чужой чек из кафе — два кофе, два десерта, воскресный полдень, когда он якобы был на работе.
Мессенджер открылся сам. Последний чат — Алина.
Я не хотела читать. Правда, не хотела. Но рука уже прокручивала вверх, и я читала — равнодушно, почти спокойно, как читают чужую переписку в кино. Только это было не кино. Это была моя спальня, мои шторы на окне, мой телефон в моих руках.
Алина прислала четыре ссылки. На маркетплейс. Шторы. Постельное бельё. Коврик в ванную. И короткое: "Вот это возьмём, когда она съедет. Мне нравятся серые, они нейтральные".
Дима ответил смайлом. Одним. Сердечком.
Дата — позавчера. Ровно через два дня после того, как я варила борщ и укладывала Катю спать.
Вода в ванной перестала шуметь.
Я положила телефон обратно. Экраном вниз.
Села на кровать, туда, где всегда сплю, слева. Посмотрела на шторы. Они были серо-бежевые, плотные, почти не пропускали свет. Я выбирала их два дня. Объехала четыре магазина. Брала образцы, прикладывала к стене, смотрела при разном освещении. Катя тогда ездила со мной, теряла перчатку в каждом магазине и требовала мороженого. Мы купили мороженое. Было холодно, октябрь, но Катя съела и была счастлива.
Семь тысяч четыреста рублей. Это только шторы. Ремонт целиком обошелся в один миллион сто восемьдесят тысяч. Восемь месяцев назад. Мои деньги, которые я копила несколько лет.
Дима тогда сказал: "Молодец, как красиво получилось". И поцеловал в висок.
Через четыре месяца я нашла чек.
Дверь ванной открылась.
— Дети спят? — Он вошёл в спальню, вытирая руки полотенцем. Седина на висках стала заметнее за эти месяцы. Или мне так казалось — я стала замечать его иначе.
— Спят, — сказала я.
— Ты чего сидишь?
— Думаю.
Он бросил полотенце на спинку стула, лёг на свою сторону, потянулся к телефону. Взял. Пауза — секунды три. Потом положил.
— Устал сегодня, — сказал он в потолок.
— Угу.
Я сидела и смотрела на шторы. Снаружи горел фонарь. Сквозь плотную ткань не было видно ничего, только едва заметная полоска света снизу. Я специально выбирала плотные — Катя боится просыпаться от уличного света.
Мне нравятся серые, они нейтральные.
— Дим.
— М?
— Когда Алина была здесь в прошлый раз. Она тогда сказала про шторы.
Пауза. Долгая.
— Ну, сказала. И что?
— Она сказала "надо менять". Стояла в нашей спальне и говорила, что надо менять шторы.
— Марин, ну что ты опять...
— Я не "опять". Я спрашиваю.
Он повернулся на бок, посмотрел на меня. Взгляд — усталый, немного раздражённый, тот самый, которым он смотрел последние четыре месяца, когда я поднимала тему.
— Ну зашла случайно. Ну сказала. Она вообще много говорит.
— Позавчера она прислала тебе ссылки. На шторы. Серые. "Нейтральные". И написала — когда она съедет, вы возьмёте эти.
Тишина. Даже фонарь за окном, казалось, перестал гудеть.
Дима сел. Медленно, как будто что-то давило на плечи.
— Ты читала мой телефон.
— Телефон лежал разблокированный.
— Это не...
— Я читала. Да. — Я посмотрела на него прямо. — Два года, Дим. Два года ты с ней. Я узнала четыре месяца назад. Ты сказал — всё, ошибка, ради детей. Я поверила. Или делала вид, что поверила. А она уже выбирала шторы в мою спальню.
— Марина, подожди...
— Нет.
Он встал, подошёл к окну. Стоял спиной. Плечи напряжены. Пальцы сжаты на подоконнике.
— Ты всё неправильно поняла. Это просто так, болтовня. Она вообще...
— Дима. — Я говорила тихо. Не потому что сдерживалась. Просто не было смысла кричать. — Ты понимаешь, что я варила борщ в тот день? Картошку чистила, свёклу пекла. Катька вертелась под ногами, просила дать ей помешать. Ты пришёл, поел, сказал "вкусно". А она в это время выбирала мне замену. Серые шторы. Нейтральные.
Он молчал.
За стеной тихо дышал Серёжка. Одиннадцать лет, спит крепко, не просыпается от голосов. Пока не просыпается.
Я встала. Прошла к шкафу, открыла нижний ящик. Там лежала папка — я сложила её туда две недели назад, когда ещё только думала, ещё не решила. Вытащила. Положила на кровать.
— Что это? — Дима обернулся.
— Я была у юриста в пятницу. Ипотека оформлена на меня. Квартира — совместно нажитое, но с учётом того, что я платила последние четыре месяца одна — двадцать три тысячи в месяц — юрист говорит, позиция сильная.
— Марина...
— Четыре месяца по двадцать три тысячи — девяносто две тысячи рублей. Это только ипотека. Плюс ремонт — один миллион сто восемьдесят тысяч, мои накопления. Восемь месяцев назад. — Я говорила ровно, как читала вслух. — Итого один миллион двести семьдесят две тысячи. Это я могу документально подтвердить.
Он смотрел на папку. На меня. Снова на папку.
— Ты... серьёзно?
— Документы я подала онлайн сегодня утром. Пока ты спал.
Он опустился на стул. Именно туда, где лежало его полотенце. Сел на него, не заметил. Сидел и смотрел куда-то в пол.
— Ради детей, — сказал он наконец. Тихо. — Ты же понимаешь, ради детей...
— Дети останутся здесь. — Я не дала ему договорить. — В квартире. Со мной. С нормальными шторами.
Он ушёл через час. Взял сумку — ту, с которой ездил в командировки. Долго стоял у детской двери, прислушивался. Потом прикрыл плотнее.
Я не провожала. Сидела на кухне, держала в руках чашку с остывшим чаем. Слышала, как хлопнула входная дверь. Один раз. Негромко — он всегда берёг дверь, чтобы не разбудить детей.
За окном горели фонари. На улице было тихо.
Я сидела долго. Потом встала, вылила чай, поставила чашку в раковину. Прошла в спальню. Постояла у окна.
Шторы были те же. Серо-бежевые. Плотные. Катя не будет просыпаться от света фонарей.
Я подумала — вот странно. Одиннадцать лет. Двое детей. Четырнадцать лет ипотеки впереди. И то, что меня зацепило сильнее всего — не два года лжи, не четыре месяца притворства. А четыре ссылки на маркетплейс и слово "нейтральные".
Она выбирала шторы в мою спальню.
Утром проснулась Катя. Пришла, забралась под одеяло, холодные ноги, как всегда.
— Мам, а папа где?
— У бабушки, — сказала я. — Помогает ей с чем-то.
— А завтра вернётся?
— Не знаю, солнышко. — Я обняла её крепче. — Спи ещё немного.
Она засопела. Маленькая, тёплая, пахнет детским шампунем.
За окном начинало светать. Шторы держали.
Прошло три недели. Дима живёт у матери. Юрист говорит, что процесс займёт время, но позиция по квартире действительно сильная. Дети видятся с отцом по выходным — он забирает их в субботу утром, привозит в воскресенье вечером. Катя каждый раз требует мороженого на обратной дороге. Он покупает.
Про Алину никто не говорит.
А я иногда смотрю на шторы и думаю: правильно я сделала, что не стала их менять. Или надо было сразу, в тот же вечер, снять и выбросить — чтобы совсем не осталось ничего, что кто-то чужой успел разглядеть в моей спальне и решить: это временное, это скоро будет моё.
Перегнула я с документами? Или правильно сделала — без криков, без сцен, просто папка на кровати и цифры?