Оля никогда не была женщиной, которая ждёт. Ждать — это не про неё. Это про тех, кто сидит у телефона и перебирает варианты. Она вставала в шесть, ехала на рынок с тремя сумками, потому что такси — это деньги на ветер, красила на даче забор сама, потому что мастера ждать три недели, а руки у неё свои. Она была человеком действия. Конкретного, измеримого, с результатом.
Поэтому когда этот Виктор появился — она решила, что это просто эпизод. Недоразумение. Само уйдёт.
На рынке она его сначала вообще не выделила. Мужик у черешни — ну стоит, щупает каждую ягоду, будто покупает не черешню, а выбирает автомобиль. Оля его обошла, взяла своё, пошла к рыбному. Он тоже пришел — смотрел на горбушу с видом человека, который лично ее выловил. Оля выбрала свое и пошла дальше. У мёда он обернулся, увидел её и произнёс без улыбки:
— Вы меня преследуете.
— Я хожу по рынку, — ответила Оля. — Вы просто везде стоите.
Он помолчал секунду. Потом засмеялся — громко, по-настоящему, так что торговка с соседнего лотка обернулась.
Оля взяла мёд и ушла.
Но смех этот она запомнила. Не потому что красивый. Сама не знает почему.
У выхода с рынка она стояла и разговаривала с доставкой — объясняла, где поворот, злилась. Он прошёл мимо, остановился.
— На дачу? Могу подвезти.
— Я вас не знаю, — сказала Оля.
— Виктор. — Протянул руку, как будто это всё объясняло.
Она посмотрела на руку. Потом на него. Стоит ровно, не суетится, глаза не бегают. Крупный, немного обветренный, видно, что проводит время не в офисе.
— Оля, — сказала она и пожала руку. — Если привезёте не туда — я платить не буду.
Он засмеялся снова. Тем же смехом.
В машине она сидела прямо и смотрела в окно. Он рассказывал про соседа по даче, у которого петух орёт в пять утра и это, по его словам, повод для наваристого супа. Она слушала. Потом они как-то незаметно перешли на огород, она объяснила ему три вещи, которые он делал с помидорами неправильно, он не обиделся.
— Надо же, — сказал он. — Двадцать лет так делал.
— Ну вот. Двадцать лет зря.
— Или вы на двадцать лет опоздали.
Она промолчала. Смотрела в окно. Думала: неплохо сказал. Отметила, но не ответила.
Потом он позвонил. Потом снова. Потом приехал — сказал «был рядом». Оля открыла дверь и уже тогда понимала, что «был рядом» — это не про местоположение в городе. Но сказала: «Чай будешь?» — и сама не поняла зачем.
Вот с этого чая всё и не началось. То есть — она себе говорила, что не началось. Что они просто два взрослых человека, пьют чай, разговаривают. Просто так.
Но шарлотку она к его приходу всё-таки испекла.
И корицу открыла новую.
Себе не объяснила зачем. Не стала объяснять — это был опасный вопрос.
Он пришёл в половине седьмого, поставил пакет в прихожей, вошёл на кухню, принюхался.
— Это ты пекла?
— Нет, домовой.
— Серьёзная у тебя нечисть. Тарелку давай.
— Руки помой.
— Да ладно, — отмахнулся он.
— Виктор.
Он вздохнул с таким видом, будто его попросили сделать что-то необязательное, но вздорить не стал — пошёл мыть руки. Она поставила тарелку. Он сел, взял вилку и начал есть не думая — быстро, с удовольствием, и после оставляя на столе пейзаж из крошек.
Оля смотрела на этот пейзаж и чувствовала внутри что-то знакомое. Не раздражение даже — предчувствие раздражения. Сигнал. Она всю жизнь умела слышать такие сигналы и обычно им доверяла.
— Хорошая шарлотка, — сказал он.
— Я знаю.
— Не скромничаешь.
— А зачем? Плохую бы не поставила.
Он посмотрел на неё — не удивлённо, а как-то по-другому. Как смотрят на человека, который сказал что-то привычное для себя, но неожиданное для собеседника.
Потом достал телефон, глянул, хмыкнул.
— Кто? — спросила Оля.
И сразу пожалела. Это было не её дело. Совсем. Они пили чай, она не давала ему никакого права, и он ей — никакого. Но слово уже вылетело.
— Знакомый, — ответил он. И убрал телефон экраном вниз.
Вот это «вниз» Оля заметила. У неё был многолетний бухгалтерский навык — видеть, где цифра вроде стоит, но не туда смотрит. Здесь было то же самое.
— Ты говорил, что в разводе, — сказала она. Не спросила.
— Говорил.
— Давно?
— Три года.
— Бумага есть?
Он поднял глаза. Смотрел на неё секунду.
— Есть, — сказал спокойно. — Показать?
— Нет, — ответила она. — Просто спросила.
Но это было неправдой, и они оба это понимали. Она не просто спросила. Она проверяла — так же, как проверяла в своё время балансы: цифра сходится, но что-то не так, непонятно что, и надо смотреть дальше.
Верила она ему или нет — не знала. Это было само по себе неприятно. Она привыкла знать.
Потом он потянулся за ложкой, задел её локтем, та упала, он нагнулся поднять и выругался — коротко, машинально, как говорят «ой». Просто — часть речи. Союз.
— Слушай, — сказала она. — Не надо так.
— Как? — Он выпрямился, ложка в руке.
— Ну вот этого. Мата.
Он смотрел на неё с искренним удивлением.
— Оль, это же просто слово.
— У меня дома — не просто.
Помолчали. Он первый отвёл взгляд.
— Ладно, — произнёс без убеждения. — Постараюсь.
Она встала, взяла тряпку, собрала со стола крошки. Он следил за ней.
— Ты сразу за всеми убираешь?
— За собой. Ты рядом оказался.
— Жёстко, — усмехнулся он.
— Нормально.
И вот в этой его усмешке Оля почувствовала что-то, что её не обрадовало. Тепло. Нежелательное, несвоевременное тепло.
Она отвернулась к плите.
Внутри шёл тихий, но вполне конкретный разговор с самой собой. Примерно такой: Оля, тебе шестьдесят пять. У тебя дача, пенсия, руки, которые умеют из муки и масла делать то, за что платят деньги. Ты встаёшь когда хочешь. Едешь куда хочешь. Ни перед кем не отчитываешься. Ты первый раз в жизни — слышишь, первый — живёшь по своим правилам, в своём темпе, и тебе хорошо. Тебе правда хорошо.
И зачем тебе этот человек с крошками и телефоном экраном вниз?
Зачем?
Она знала ответ. Не хотела его произносить, даже мысленно, потому что он был стыдный и простой одновременно. Затем, что варенье стоит второй год. Затем, что дети звонят в воскресенье. Затем, что она ходит по трём комнатам и всё на своих местах, и это хорошо, и это правильно, и иногда ночью она лежит и слушает, как тихо, и думает: ну и что теперь — вот так до конца?
Но признавать это было всё равно что проиграть. Непонятно кому. Непонятно что. Но проиграть.
— У тебя варенье стоит, — сказал Виктор, кивнув на подоконник.
— Стоит.
— Давно?
— Второй год.
Он посмотрел на банки, потом на неё.
— Почему не ешь?
— Некого угощать.
Он помолчал. Потом сказал просто:
— Открой мне.
Она открыла. Поставила перед ним хлеб. Он намазал щедро, попробовал.
— Сама варила?
— Сама.
— Жалко, что стояло.
Она ничего не ответила. Пошла к раковине, включила воду, стала мыть чашку. Просто чтобы стоять к нему спиной и не показывать лицо. Потому что лицо в эту секунду её не слушалось.
Жалко, что стояло. Сказал как само собой разумеющееся. Без жалости, без заигрывания. Просто — жалко.
Она мыла чашку и думала: ему шестьдесят два или сколько там. Он матерится. Ест как попало. Убирает со стола только после напоминания и без энтузиазма. Телефон кладёт экраном вниз. Говорит «в разводе», и она не знает, правда это или удобная версия. И вот она стоит и думает о нём, хотя ещё полгода назад думала только о том, сколько взять рассады и не пора ли поменять плиту.
Вот что он сделал с её правильной, хорошо организованной жизнью.
Ничего особенного. Просто пришёл и сел.
И съел варенье, которое два года стояло закрытым.
Уходил он уже в темноте. В прихожей остановился. Оля стояла и ждала — не его слов, а себя: что она сделает, если он сейчас обнимет. Решит ли она что-нибудь прямо здесь или снова уйдёт в сторону, как делала весь вечер.
Он не обнял. Хлопнул её по плечу — по-товарищески, чуть неловко.
— Ну. Не скучай.
— Я не умею скучать, — сказала Оля.
— Ври больше, — ответил он и вышел.
Дверь закрылась.
Она стояла. Потом пошла на кухню, села, не включая большой свет — только маленький над плитой. Банка варенья стояла открытая. Она взяла ложку, попробовала. Хорошее. Правда хорошее. Жалко, что стояло — это он верно сказал.
Телефон завибрировал.
«Доехал. Ты там не злишься?»
Она читала это и думала: «не злишься» — не «спасибо за вечер», не «всё нормально». Именно это. Значит, почувствовал, что она была напряжена. Значит, смотрел. Значит, видел.
Или умеет спрашивать правильно. Это тоже вариант.
Она не знала. Вот в чём была вся беда — она не знала. И не умела не знать. Всю жизнь складывала: приход, расход, где не сходится. А тут не сходилось всё, и никакой бухгалтерией это не лечилось.
Палец завис над экраном.
За окном шёл дождь — она только сейчас услышала.
Оля сидела, ложка в руке, варенье открыто, телефон светится.
Отвечать или нет — она пока не знала.
Но варенье она всё-таки открыла.
Вот и думай, что хочешь.
Она сидела и думала: вот если бы он написал «спокойной ночи» — она бы выдохнула. Поставила телефон на зарядку, легла, уснула. И утром проснулась бы со своим кофе, своим радио, своей малиной вдоль забора. И было бы хорошо. Привычно, правильно, хорошо.
Но он написал «ты не злишься» — и она сидит уже двадцать минут над пустым экраном.
Вот в этом и был весь ответ. Что не встала, не убрала, не пошла спать. Оля, которой никто не нужен, давно бы уже спала.
Она долго думала, что боится одиночества. Но сейчас, на этой кухне, поняла: нет. Одиночество она знает хорошо. Оно предсказуемое, удобное, своё. Как любимый халат — не красивый, но тёплый, и каждая складка знакома.
Она боялась другого. Что привыкнет к нему. Что он будет приезжать, есть её шарлотку, смешить этим громким смехом — а потом выяснится что-нибудь про того «знакомого» с телефона. И она останется не просто одна, а одна и глупая. В шестьдесят пять лет.
Но потом она вдруг подумала про море.
Она каждый раз перед морем думала одно и то же: зачем ехать, там жарко, песок везде, дорого, неудобно спать на чужой подушке. А потом приезжала — и стояла у воды, и думала: господи, как хорошо. А если бы не поехала — так бы и сидела дома и считала, что у неё всё есть.
И про ремонт то же самое. Сначала — пыль, рабочие, всё не на месте, жить невозможно. А потом ходишь по новым комнатам и не можешь поверить, что раньше терпела старые обои.
Она усмехнулась. Поймала себя на этой мысли и усмехнулась — потому что, кажется, только что сама себя уговорила.
И тут же в голове всплыло лицо дочери. Оля даже зажмурилась. Вот это будет разговор. Дочь позвонит в воскресенье, спросит как обычно «ну как ты там», и что — рассказывать? Про мужика с рынка, который матерится и крошит на стол? Она уже слышала этот голос: «Мама, ну ты осторожнее, ты же его не знаешь, а вдруг он...» Дальше можно не слушать — дальше она знала наизусть. Дети всегда так. Пока ты одна — переживают. Как только появляется кто-то — переживают вдвойне.
Ладно. До воскресенья ещё далеко.
Она взяла телефон. Написала коротко: «Доехал — и хорошо».
Отправила. Встала, закрыла варенье, поставила на место. Вымыла ложку, выключила свет над плитой.
Никакого решения она не приняла. Просто — пусть идёт как идёт. Поживём — увидим. Она и раньше хорошо жила, и сейчас не пропадёт. Только теперь, кажется, будет чуть громче. Чуть сложнее. И варенье, может, не будет стоять до следующего лета.
Рассказ художественный. События и персонажи вымышлены.