Чемодан стоял в прихожей с пятницы. Красный, на колесиках, с оторванной ручкой. Рядом два пакета из «Пятерочки», набитые вещами так плотно что пластик трещал. Нина обходила их каждое утро по дороге на кухню и думала: ну когда уже.
Сергей позвонил в среду. Голос был виноватый, растянутый, как бывает когда человек уже все решил, но делает вид что спрашивает.
«Нин, мать с Тамарой приедут на выходные. Дня на три. Ну, может четыре. Тамаре зуб надо вырвать, в поликлинику записалась.»
«Какую поликлинику? У них в Рязани своя.»
«Бесплатная тут лучше. Ну, мать так говорит.»
Нина промолчала. Вымыла кружку, поставила на сушилку. За окном моросило, и капли стекали по стеклу кривыми дорожками.
«Ладно,» сказала она. «На три дня.»
Пятница, восемь вечера
Галина Петровна вошла первой. Шестьдесят семь лет, широкая, в бежевом плаще и с той улыбкой от которой Нине всегда хотелось проверить, заперта ли дверь на балкон.
«Ниночка! Как похудела! Ты ешь вообще?»
«Ем.»
«Не видно. Сережа, она ест?»
Сергей затащил чемодан в прихожую и промолчал. Следом вошла Тамара, золовка, сорок два, в куртке и шлепанцах. В руках ничего. Ни пакета, ни торта, ни бутылки. Пустые руки.
Нина заметила это сразу. Привычка. За восемь лет у нее появилась привычка смотреть на руки гостей в дверях. Пусто. Ни торта, ни пакета, ни бутылки вина за двести рублей.
«Тамар, как зуб?»
«Ноет. Записана на понедельник.»
«На понедельник?»
«Ну да, раньше не было. Потерпим.»
Нина посмотрела на Сергея. Три дня, говорил. Пятница, суббота, воскресенье. А зуб в понедельник. И после зуба день лежать. И потом что, среда?
Сергей отвел глаза и включил чайник.
Суббота
Утром Нина встала в шесть. Галина Петровна уже сидела на кухне, пила чай из Нининой любимой чашки, той что с трещиной по краю. Белая, с синими цветами, Нина купила ее на блошином рынке семь лет назад.
«Доброе утро, Ниночка. Я тут яичницу хотела, но у тебя масло кончилось. И хлеб черствый.»
«Куплю.»
«И молока бы. Тамара без молока не ест кашу.»
Нина оделась и пошла в магазин. Дождь кончился, но лужи стояли глубокие, рыжие от глины. В «Пятерочке» было пусто, утро субботы, все нормальные люди спят. Она набрала корзину: масло, хлеб, молоко, сосиски, творог, сметану, яблоки. Тысяча двести рублей. Пятый раз за месяц, потому что Галина Петровна приезжала уже в марте, и тоже «на три дня».
Дома Тамара лежала на диване и смотрела телевизор. Шлепанцы стояли ровно у дивана, ноги на подлокотнике.
«Тамар, помочь на кухне?»
«У меня зуб, Нин. Не могу двигаться, отдает.»
Нина поставила пакеты на стол. Начала резать хлеб. Галина Петровна сидела рядом и рассказывала про соседку Валю из Рязани которая развелась третий раз и теперь живет с котом.
«Вот Валя хорошо устроилась. Ни готовить, ни стирать. Кот ест из пакетика. А ты вот стараешься, Ниночка. Это правильно. Мужа надо кормить. Сережа худой.»
«Он не худой, он нормальный.»
«Для тебя нормальный. Для матери худой. Мать видит.»
Нина разбила яйцо о край сковороды. Скорлупа хрустнула, желток поплыл по маслу, и на секунду стало тихо. Только масло шипело и телевизор бубнил из комнаты.
Сергей вышел к обеду. Сел за стол, съел яичницу, сказал «вкусно» и ушел обратно в спальню. Нина мыла посуду за четверых.
*
К вечеру субботы Нина поняла что не выдержит. Галина Петровна переложила специи в шкафу «чтобы удобнее». Тамара достала из кладовки зимнее одеяло, не спросив. На балконе сохло Тамарино белье. В ванной появился чужой шампунь и розовая мочалка.
Нина стояла в ванной и смотрела на эту мочалку. Розовая, новая, пахнет клубникой. Тамара повесила ее на Нинин крючок. Не на свободный, который висел рядом. На Нинин.
Мелочь. Вот именно что мелочь. Мочалка на крючке. Но после мочалки были шлепанцы в прихожей (ровно на том месте где Нина ставила свои кроссовки), подушка с дивана (Тамара забрала ее себе в комнату), и пульт от телевизора, который теперь лежал на Тамарином подлокотнике. Как будто квартира медленно, по предмету, переставала быть Нининой.
Сергей заметил ее лицо.
«Ну ты чего?»
«Ничего.»
«Они же ненадолго.»
«Ты говорил три дня.»
«Ну, четыре. Может пять. Зуб же.»
«Сергей, зуб вырывают за пятнадцать минут.»
Он потер затылок и ушел курить на лестницу. Дверь хлопнула. Галина Петровна высунулась из кухни:
«Ниночка, а компот есть?»
«Нет.»
«Жалко. Тамара любит компот.»
Воскресенье
В воскресенье Нина позвонила маме. Закрылась в ванной, включила воду и говорила шепотом.
«Мам, они не уезжают.»
«Кто?»
«Галина Петровна и Тамара. Приехали на три дня, уже четвертый.»
Мама помолчала. Потом сказала:
«А Сережа что?»
«Сережа курит на лестнице. Он всегда курит когда не хочет разговаривать.»
«Нина, ты скажи ему прямо.»
«Мам, я говорила. Он говорит «ну еще денек, зуб же».»
«Какой зуб?»
«Тамарин. Запись на понедельник.»
Мама вздохнула. За этим вздохом стояло двадцать лет брака с отцом Нины, который тоже курил на лестнице когда его мать приезжала.
«Доченька, ты помнишь что я сделала когда твоя бабушка по отцу переставила мою посуду?»
«Переставила обратно.»
«Вот именно. Молча. При ней. И улыбнулась.»
«И что случилось?»
«Она уехала на следующий день.»
Нина выключила воду. В ванной пахло Тамариным клубничным шампунем и чем-то сладким, незнакомым. Чужие запахи в своей ванной. Она провела рукой по полке: Тамарин крем, Тамарина расческа, Галины Петровны зубная паста. Три чужих предмета рядом с ее одним.
Вечером Нина молча переставила специи обратно. Галина Петровна видела, но ничего не сказала. Только губы поджала.
Понедельник, зуб
В понедельник Тамара сходила к врачу. Вернулась в два, с ватой во рту и пакетом таблеток. Легла на диван. Нина принесла ей воды.
«Спасибо, Нин. Ты хорошая.»
Нина кивнула и вышла в прихожую. Красный чемодан все еще стоял на том же месте. С пятницы. Никто его не убрал, не задвинул в угол, не отнес в кладовку. Он стоял посреди прихожей как памятник тому что временное стало постоянным.
Она позвонила подруге Лене. Та выслушала и засмеялась.
«Нинка, да у меня такое каждый Новый год. Свекровь приезжает на праздники и живет до марта.»
«И что ты делаешь?»
«Молчу. Потому что если скажу, Димка неделю разговаривать не будет.»
«Ты просто терпишь?»
«Я не терплю. Я выбираю битвы. Эта не стоит.»
Нина повесила трубку и посмотрела на чемодан. Красный. С оторванной ручкой. Как будто его привезли из далекого прошлого, где женщины молчали и это считалось нормальным.
Хорошая. Восемь лет хорошая. Готовит, убирает, покупает продукты, отдает свою чашку, свой крючок, свой диван. А когда они уедут, находит в раковине немытую посуду и пустой холодильник.
Во вторник Галина Петровна сказала:
«Ниночка, мы бы еще на пару дней. У Тамары отек, нельзя в поезде. И мне давление скачет, три часа трястись тяжело.»
Нина резала лук. Нож стучал по доске, ровно, быстро, привычно. Лук щипал глаза, но она не плакала. Она никогда не плакала от лука.
«Нин, ты слышишь?»
«Слышу. А сколько вы уже платите за продукты?»
Галина Петровна моргнула. Тамара в комнате убавила звук телевизора.
«В каком смысле?»
«В прямом. За неделю я потратила на еду четыре тысячи триста. Это сверх обычного.»
«Нина, мы же семья.»
«Семья платит поровну, Галина Петровна.»
Тишина. Часы на стене тикали. Холодильник загудел и замолчал. Галина Петровна встала, прошла к окну и посмотрела во двор. Спина ровная, плечи расправлены. Обида без слов.
«Сережа,» позвала она. «Поди сюда.»
Сергей вышел из спальни в носках, лицо помятое.
«Чего?»
«Твоя жена считает деньги.»
«Мам, ну хватит.»
«Я тоже считаю,» сказала Нина. «Четыре триста. Могу показать чеки.»
Сергей посмотрел на нее. Потом на мать. Потом на потолок.
«Я переведу тебе. Потом. Мам, не начинай.»
Галина Петровна поджала губы и вышла. Нина продолжила резать лук.
Ночью Нина лежала без сна. Сергей спал лицом к стене. В гостиной Галина Петровна шуршала чем-то, не спала тоже. Через стенку доносился храп Тамары, ровный, густой, как у мужчины.
Нина думала про Ленку и ее «выбираю битвы». Подруга права? Промолчать, переждать, дождаться когда сами уедут? Или мама права: переставить обратно, при них, и улыбнуться?
А может ни та ни другая. Может есть третий вариант. Не молчать и не скандалить. Просто перестать быть удобной.
Среда, борщ
В среду Нина варила борщ. Свеклу терла на мелкой терке, капусту шинковала тонко, как бабушка учила. Три часа у плиты. Борщ получился густой, бордовый, с запахом чеснока и укропа. Она разлила по тарелкам, поставила на стол. Четыре тарелки, четыре ложки, хлеб порезан.
Галина Петровна попробовала. Помолчала. Потом сказала:
«Кисловат. Я бы сахару добавила.»
Тамара ела молча, уткнувшись в телефон.
Сергей сказал: «Нормальный борщ, мам. Вкусный.»
«Для тебя вкусный, а мне кисло. Но ничего, я привыкну.»
Нина сидела за столом и смотрела на свою тарелку. Борщ остывал. В тарелке плавал лавровый лист, и она выловила его ложкой, положила на край. Бабушка говорила: лавровый лист не едят, его вынимают. Мелочь. Снова мелочь.
Потом Галина Петровна убрала тарелку. Не в раковину. На стол. Рядом с Нининой. И Тамара тоже. Две грязные тарелки стояли на столе и ждали, пока Нина их вымоет. Как ждали каждый день. Восемь лет.
Нина встала. Взяла свою тарелку. Вымыла. Поставила на сушилку. Потом взяла тарелку Галины Петровны. Подержала в руках. Посмотрела на раковину. Посмотрела на стол.
И поставила обратно. На стол. Рядом с Тамариной.
«Нин, ты что?» Сергей поднял голову.
«Я помыла свою,» сказала она. «Остальные сами.»
На кухне стало тихо. Галина Петровна открыла рот и закрыла. Тамара посмотрела на сестру, потом на мать, потом на тарелку. Сергей сидел и смотрел на жену так, будто видел ее в первый раз.
Нина вытерла руки полотенцем. Повесила его на свой крючок. И ушла в ванную. Закрыла дверь. Включила воду.
Розовая мочалка все еще висела на ее крючке. Нина сняла ее, подержала секунду и повесила на свободный. Где ей и место.
*
А вы бы молчали до среды? Или борщ стал бы последней каплей раньше? Подписывайтесь, впереди продолжение.