Есть в русском языке такое меткое слово — «прибедняться». Это ведь не просто черта характера, это целый вид искусства, почище классического балета. Люди, овладевшие этим искусством в совершенстве, способны жить припеваючи, не тратя ни копейки, исключительно за счет мастерски пущенной слезы и тяжелого вздоха. Они всегда несчастны, их всегда обделила судьба, и вы, находясь рядом с ними, почему-то начинаете чувствовать жгучую, нерациональную вину за то, что у вас в холодильнике лежит кусок полукопченой колбасы, а на плечах висит целое зимнее пальто.
Моя золовка, сестра мужа Тамарочка — это академик наук по прибеднению. Заслуженный мастер спорта по выносу чужого имущества под лозунгом «Ой, ну вам же всё равно не очень надо!».
Тамаре пятьдесят восемь лет. Она женщина крепкая, с румянцем во всю щеку, весом под девяносто килограммов чистой, неразбавленной скорби. Муж от нее сбежал еще в лихие девяностые (видимо, просто не выдержал жизни с вечной великомученицей), и с тех пор она гордо несет свой крест одинокой женщины, которую «жизнь побила». Работает она в каком-то архиве, получает немного, но стабильно, однако послушать ее — так она питается исключительно голубиной почтой и солнечным светом.
Мой муж Николай — человек с золотым сердцем, но, как водится у хороших мужиков, с небольшим дефектом зрения. Он в своей сестре видит исключительно бедную, несчастную Томочку, которую надо опекать и жалеть. А Томочка этим пользуется так виртуозно, что любой мошенник на доверии нервно курил бы в сторонке.
Визиты Тамары к нам всегда развивались по одному и тому же, годами отработанному сценарию. Она никогда не звонила заранее (чтобы мы, не дай Бог, не успели спрятать деликатесы) и всегда появлялась на пороге с пустыми руками, бледным лицом и трагической складкой меж бровей.
— Ой, Коленька, Любочка, мимо шла с работы, дай, думаю, зайду, на родные лица посмотрю, — вздыхала она, стягивая в нашей прихожей свои стоптанные сапоги. Причем я абсолютно точно знала, что новые, дорогие зимние сапоги стоят у нее дома, но к нам она ходила исключительно в «сиротском» реквизите.
Затем начиналась ревизия холодильника. Тамара садилась за кухонный стол, подпирала щеку кулаком и с тоской, как брошенная собачка, смотрела, как я достаю тарелки к ужину.
— Люба, а что это у вас? Сыр «Маасдам»? И ветчина? — ее голос начинал мелко дрожать от душевной боли. — Господи, хорошо живете... А я вчера пустую макаронину сварила, кипятком запила, да и спать легла, чтоб голода не чувствовать. Цены-то на рынке видели? Коленька, как же я вам завидую, у вас всегда дом полная чаша...
Коля тут же краснел, бледнел, чувствовал себя зажравшимся буржуем-эксплуататором и начинал суетиться:
— Томочка, сестренка, да ты кушай, кушай! Люба, отрежь сестре с собой ветчины, и сыра положи, и вон тех котлет, что ты вчера нажарила, пусть человек поест нормально!
Я стискивала зубы, брала свои пластиковые контейнеры (которые, к слову, никогда не возвращались обратно, оседая в Тамариной квартире черной дырой) и фасовала золовке гуманитарную помощь.
Но продукты — это были семечки. Тамара имела удивительный, феноменальный талант «прихватизировать» вещи. Она могла зайти в мою комнату, открыть мой платяной шкаф (да-да, просто по-хозяйски открыть дверцы!) и начать инвентаризацию.
— Люба, а ты вот этот плащ горчичный почему не носишь? Два года висит без дела!
— Потому что это осенний плащ, Тамара, а на дворе декабрь месяц, — сквозь зубы отвечала я, складывая белье.
— Ой, да куда тебе в нем ходить-то весной? Ты ж на пенсии, до рынка и в куртке старой добежишь! А мне на работу каждый день ездить, я в старом пальто уже как нищенка, коллеги косятся, начальство не уважает... Коля! — кричала она брату в коридор. — Люба мне плащ отдает, ей всё равно маловат стал, а мне в самый раз!
И плащ уплывал в бездонные баулы страдалицы. Туда же уплывали мои новые, еще с бирками, махровые полотенца («Ой, какие пушистые, а у меня дома одни тряпки дырявые остались, вытираться больно»), хрустальные салатницы («Вам всё равно две одинаковые не надо, вы ж вдвоем живете, гостей не зовете») и даже хорошие книги, которые я покупала себе для вечернего чтения.
Я терпела этот грабеж среди бела дня только ради спокойствия в семье. Коля после ее уходов всегда виновато обнимал меня за плечи, целовал в макушку и говорил: «Любушка, ну не злись на нее, ну кто ей еще в этой жизни поможет, кроме нас. У нее ни мужа, ни опоры». Я тяжело вздыхала, пила пустырник и мысленно ставила свечку за Тамарино здоровье, надеясь, что она когда-нибудь наестся нашей колбасой и успокоится.
Но в прошлую пятницу лопнул даже мой железобетонный, закаленный десятилетиями семейной жизни панцирь.
Дело в том, что я очень люблю хорошую кухонную утварь. Это моя маленькая женская слабость. Я почти год откладывала деньги с пенсии по копеечке и наконец-то заказала себе потрясающий набор кастрюль. Тяжелые, с толстым двойным дном, шикарного темно-бордового цвета, с термодатчиками на стеклянных крышках. Не кастрюли — а мечта хозяйки! Я их только-только принесла из пункта выдачи, расставила на столешнице, протерла тряпочкой и стояла любовалась, предвкушая, как буду варить в самой большой холодец на Новый год.
И тут в замке провернулся ключ. Коля вернулся с работы, а вместе с ним, как тень отца Гамлета, на мою чистую кухню вплыла Тамара.
Ее цепкий взгляд моментально зацепился за бордовое великолепие на столе. Глаза золовки хищно блеснули, зрачки расширились, но на лицо тут же легла привычная, скорбная маска великомученицы.
— Ой... Какая красота... — выдохнула она, подходя к столу и нежно поглаживая крышку моей самой большой кастрюли своими пухлыми пальцами. — Надо же, как люди богато живут. Бордовые... А я, Коленька, вчера суп варила из остатков вермишели, так у меня у старой эмалированной кастрюльки дно отвалилось. Представляешь? Прямо на плиту. Весь суп вытек, всё залило. Стояла и плакала горючими слезами над этой лужей. Готовить теперь вообще не в чем. В алюминиевом ковшике макароны варю...
Коля, добрая и наивная душа, тут же напрягся. Он перевел растерянный взгляд с сестры на мои новые, сверкающие кастрюли.
— Люб, — неуверенно начал муж, переминаясь с ноги на ногу. — А может... у нас же старые кастрюли еще совсем хорошие? Вон, синенькие стоят. Может, мы Томе эти новые отдадим? Ну правда, женщине готовить не в чем, голодная сидит, а мы себе потом как-нибудь еще купим, с премии. У нас же есть в чем суп сварить.
В кухне повисла звенящая, тяжелая тишина. Было слышно, как за окном капает вода с кондиционера. Я стояла, прислонившись спиной к дверному косяку, и чувствовала, как внутри меня медленно, но верно закипает ядерный реактор.
Мои кастрюли. Которые я ждала. На которые я откладывала деньги. Отдать этой профессиональной попрошайке, у которой дома, я абсолютно точно знала от общих знакомых, стоит полный кухонный гарнитур, забитый сервизами и посудой до самого потолка?!
Я посмотрела на Тамару. Она стояла у стола, скромно опустив глазки в пол, но ее руки уже по-хозяйски сгребали кастрюли одна в одну, в стопку, чтобы удобнее было нести. Она даже не сомневалась ни на секунду, что победа за ней. «Вам же всё равно не очень надо, вы ж пенсионеры, дома сидите» — так и читалось на ее довольном, румяном лице.
В этот момент любая нормальная, среднестатистическая женщина устроила бы грандиозный, эпический скандал. С криками, битьем старой эмалированной посуды об пол, валидолом и выставлением наглой золовки за дверь с волчьим билетом навсегда.
Но я не любая. Тридцать восемь лет работы главным бухгалтером в автопарке научили меня главному жизненному правилу: никогда не ори на наглую проверку и не показывай эмоций. Скандал сделал бы меня врагом номер один. Коля бы обиделся, что я пожалела кусок железа для «бедной родной сестры». Тамара бы раструбила всей родне до пятого колена, что я жадная, бессердечная мегера, изводящая брата. Нет, этот прямой путь мне категорически не подходил.
Я сделала глубокий, спокойный вдох. Натянула на лицо самую ласковую, самую понимающую и всепрощающую улыбку из своего арсенала.
— Томочка, — пропела я сладким, медовым голосом, отлепляясь от косяка. — Господи, ну что же ты молчала, что у тебя такая беда приключилась! Конечно, забирай кастрюли!
Коля шумно, с невероятным облегчением выдохнул. Тамара, не веря своему счастью и полному отсутствию сопротивления с моей стороны, быстренько начала распихивать коробки с бордовым чудом по своим клетчатым баулам.
— И знаешь что, Томочка, — продолжила я, подходя к ней вплотную и заглядывая в ее бегающие глазки. — Я ведь всё думала ночами, как же тебе тяжело-то одной жить! Всё на твоих хрупких женских плечах! Ни гвоздя забить, ни сумку донести! Мы с Колей посоветовались и твердо решили: хватит тебе страдать в одиночестве! Мы теперь возьмем над тобой полное, всеобъемлющее шефство! Будем тебе помогать так активно, что ты нужды больше ни в чем не узнаешь! Окружим тебя заботой со всех сторон! Да, Коленька?
Муж радостно закивал головой, совершенно не подозревая, под каким страшным, изощренным и безжалостным приговором он только что подписался. Тамара тоже заулыбалась своим золотым зубом, бережно прижимая к груди мои новые кастрюли. Она искренне думала, что сорвала в нашей квартире пожизненный джекпот.
Она еще не знала, наивная страдалица, что своими собственными руками запустила беспощадный механизм «аттракциона невиданной щедрости», от которого она уже через две недели будет выть в голос, сменит замки на своей железной двери и начнет обходить наш многоквартирный дом за три квартала, крестясь при виде моего мужа...
Что такого гениального придумала мудрая Любовь Ивановна? Каким образом ее «безграничная братская щедрость» и гиперопека превратили размеренную жизнь жадной золовки в кромешный, невыносимый ад? И почему Тамара лично, со слезами раскаяния на глазах, принесла обратно не только новенькие кастрюли, но и все украденные за долгие годы вещи? Читайте во второй части этой житейской комедии! Вы будете смеяться до колик и аплодировать стоя!