От Саллоса так и не удалось испробовать его знаменитого виски — судьба распорядилась иначе. Более того, в какой‑то момент он открыто пригрозил, что жаждет меня отравить. Звучало это не как шутливое поддразнивание, а как вполне серьёзное предупреждение — с характерной для него зловещей полуулыбкой. Когда мы наконец оказались в его кабинете, картина предстала удручающая: бар был разгромлен. Дверцы распахнуты настежь, полки пусты или перекошены, а на полу валялись осколки склянок — остатки некогда внушительной коллекции напитков. Видно было, что всё произошло недавно: в воздухе ещё витал слабый аромат разлитых спиртных настоек и травяных эликсиров.
Единственное, что хоть немного порадовало в этой ситуации, — уцелевшие кружки. Они оказались из нержавеющей стали и, к счастью, не пострадали в общей суматохе. Видимо, упали куда‑то в мягкое или просто оказались прочнее остальной посуды.
— У тебя в кабинете бесы что‑то регулярно празднуют? — спросил я с удивлением, окинув взглядом хаос вокруг.
— Да это недавно погром был… Не успели убрать, — ответил Саллос, недовольно морща лоб и обводя взглядом разбитые склянки на полу. — К тому же кто‑то из моих подопечных решил, что сегодня отличный день для бунта.
Я усмехнулся и, стараясь разрядить обстановку, предложил:
— Тогда предлагаю вам испробовать наше фирменное полусладкое вино сотой выдержки — из лучших виноградников царства Амаймона. Гарантирую: вкус не разочарует.
Саллос на мгновение замер, затем уверенно выпрямился, в глазах мелькнуло любопытство — а может, и доля вызова.
— Неси, — коротко бросил он.
Я не стал отчаиваться из‑за отсутствия местных напитков и решил взять дело в свои руки: щёлкнул пальцами — и на столе, словно по волшебству, появилась винтажная бутылка. Тёмное стекло хранило тайну напитка, а на этикетке старинным шрифтом значилось: «Царство Амаймона, урожай 1313 года». Пробка была запечатана воском с оттиском фамильного герба.
Саллос приподнял бровь, разглядывая бутылку.
— Сотая выдержка, говоришь? — протянул он. — Давненько я не пробовал ничего из этих мест…
Не дожидаясь приглашения, он взял бутылку, повертел в руках, оценивающе постучал ногтем по стеклу, затем ловко снял печать и извлёк пробку. В воздухе разлился тонкий аромат спелого винограда с нотками дуба и едва уловимой пряностью.
— Ну что ж, — произнёс Саллос с загадочной улыбкой, — будем надеяться, что это вино не таит в себе сюрпризов… в отличие от его подателя.
Он налил напиток в уцелевшую кружку из нержавейки, сделал небольшой глоток, задержал вкус на языке и кивнул с одобрением:
— Достойно. Не ожидал. Мягкое, но с характером. Чувствуется глубина выдержки и благородство терруара. Словно глоток древнего воздуха — не каждый способен это оценить.
Я тоже налил себе вина и поднял кружку:
— За примирение и здравый смысл, — произнёс я.
Саллос усмехнулся, чокнулся со мной и ответил:
— Пусть будет так. Но помни: в нашем мире даже вино может оказаться испытанием.
— Так что за бунт устроил твой подопечный? — осторожно спросил я, делая ещё глоток. — Похоже, он изрядно постарался, чтобы всё здесь разнести.
Саллос вздохнул, откинулся на спинку кресла и покрутил в руках кружку.
— О, это был не просто бунт, — он усмехнулся, но в усмешке читалась усталость. — Один из младших бесов решил, что он умнее всех. Возомнил себя великим алхимиком, решил создать «эликсир всемогущества» из всего, что стояло в баре. Смешал три сорта абсента, настойку на драконьих когтях, слёзы баньши и ещё какую‑то дрянь… В общем, когда смесь взорвалась, здесь было красочнее, чем на празднике в честь летнего солнцестояния.
Он сделал ещё глоток вина, явно наслаждаясь вкусом.
— Кстати, твоё вино — прекрасный антидот к воспоминаниям о той катастрофе, — добавил он с улыбкой. — Удивительно сбалансированный букет. В нём есть и сила, и утончённость — как у хорошего дипломата. Если бы все переговоры велись за бокалом такого напитка, мир был бы куда гармоничнее.
После небольшой паузы я решился затронуть более серьёзную тему:
— Ты, должно быть, слышал о моём суде? — осторожно начал я. — Высшие силы вынесли приговор…
Саллос мгновенно стал серьёзнее. Он поставил кружку на стол и внимательно посмотрел на меня.
— Слышал, конечно, — кивнул он. — И должен сказать, что ожидал худшего. Ты ещё легко отделался.
— Думаешь? — я слегка наклонил голову. — Потеря влияния, изоляция, надзор… Это не так уж мало.
— Поверь моему опыту, — Саллос поднял палец, — могло быть куда хуже. Тебя могли стереть из памяти мира, лишить сущности, превратить в тень. То, что ты сохранил имя и часть силы, — уже победа.
— Я попытался превратить приговор в возможность, — признался я. — Предложил наладить контакт между Наамой и Амаймоном.
Саллос откинулся на спинку кресла, задумчиво постучал пальцами по подлокотнику.
— Смело, — наконец произнёс он. — Очень смело. И очень опасно. Ты знаешь, что они враждуют уже тысячелетия? Любой, кто попытается встать между ними, рискует оказаться раздавленным.
— Знаю, — я пожал плечами. — Но кто‑то должен попробовать. Иначе этот раскол будет тлеть вечно.
Саллос помолчал, потом неожиданно улыбнулся:
— Знаешь, в этом есть что‑то… благородное. Глупое, безрассудное, но благородное. И если кто и способен провернуть такое, то только ты. — Он снова поднял кружку. — За успех твоего безумного плана. Пусть он не станет твоей погибелью.
Но в тот момент меня не покидала тревожная мысль: а вдруг он подозревает, что вино отравлено? Или, наоборот, ждёт, что я сам отравлюсь, если напиток действительно опасен? В атмосфере кабинета повисла тонкая игра недоверия: каждый жест, каждый взгляд теперь казались частью какого‑то скрытого замысла. Мы сидели напротив друг друга, пили вино, которое принёс я, и молчали. В этом молчании читалось больше, чем могли бы сказать слова: давняя настороженность, взаимные подозрения и тот хрупкий баланс, который удерживал нас от открытого конфликта. И всё же, несмотря на угрозы и разгром, эта встреча каким‑то образом сохранила видимость дружеского визита — пусть и с привкусом яда в воздухе.
— А что могло быть хуже, Саллос? — с недоумением спросил я. — Потеря влияния, изоляция, надзор… Разве есть что‑то страшнее для демона моего положения?
Саллос медленно покрутил кружку в руках, задумчиво посмотрел на игру света в остатках вина, затем поднял взгляд на меня. Его лицо стало непривычно серьёзным — без обычной ироничной усмешки, без намёка на шутку.
— Хуже? О, поверь, вариантов хватало, — произнёс он тихо, почти шёпотом. — Давай я перечислю, чтобы ты оценил свою удачу.
Он загнул первый палец:
— Первое: полное стирание памяти о тебе. Не просто изгнание — а чтобы твоё имя исчезло из всех хроник, чтобы даже эхо твоего существования растворилось в вечности. Представь: тебя никогда не было. Ни в легендах, ни в слухах, ни в чьих‑то воспоминаниях.
Второй палец:
— Второе: лишение сущности. Не смерть — это слишком просто. А именно распад «я» на фрагменты, раздача твоих качеств другим демонам. Ты бы остался где‑то там, в расщеплённом состоянии, без воли, без сознания, без возможности собрать себя заново.
Третий палец:
— Третье: вечное заточение в зеркальном лабиринте. Знаешь, что это такое? Бесконечные отражения, где ты видишь себя во всех ипостасях — прошлых, будущих, возможных и невозможных. И каждое отражение шепчет тебе: «Ты ошибся, ты слаб, ты ничтожен». Через тысячу лет такого заключения даже самый стойкий сходит с ума.
Четвёртый палец:
— Четвёртое: превращение в слугу без воли. Не просто подчинение, а полное переписывание твоей природы. Ты бы выполнял приказы, не понимая, кто ты, откуда пришёл, зачем существуешь. Просто механизм, инструмент в руках высших сил.
Пятый палец:
— И наконец: публичное унижение с демонстрацией слабости. Представь: тебя выводят на площадь перед всеми, заставляют каяться в том, чего ты не совершал, а потом… потом на твоих глазах уничтожают всё, что ты создал. Твою цитадель, твои записи, даже тени твоих последователей. Чтобы никто больше не посмел даже подумать о сопротивлении.
Саллос замолчал, медленно разжал ладонь и сделал глоток вина. Его взгляд снова стал чуть мягче.
— Так что, друг мой, — продолжил он уже спокойнее, — ты отделался лёгким испугом. Потеря влияния — это поправимо. Изоляция — временное неудобство. Надзор… что ж, если действовать осторожно, его можно обмануть.
Я сидел молча, переваривая услышанное. До этого момента я не осознавал, насколько близко прошёл по краю пропасти.
— Спасибо, что открыл глаза, — наконец произнёс я. — Теперь я вижу ситуацию в ином свете.
Саллос усмехнулся, и в этой усмешке снова проглянула его привычная ирония:
— Всегда пожалуйста. Но учти: знание о том, что могло быть, не отменяет того, что есть. Твой план по примирению Наамы и Амаймона всё ещё опасен. Очень опасен.
— Я понимаю, — кивнул я. — Но если не попробовать, раскол будет тлеть вечно. Кто‑то должен сделать первый шаг.
— Или стать первым, кто упадёт в пропасть, — добавил Саллос, но тут же смягчил тон: — Ладно, хватит мрачных прогнозов. Давай лучше ещё по бокалу твоего чудесного вина. И расскажи подробнее, как ты собираешься осуществить этот безумный замысел. Может, я даже подскажу пару хитростей — у меня за плечами немало подобных игр.
Я улыбнулся и вновь щёлкнул пальцами — на столе появилась вторая винтажная бутылка.
— С удовольствием поделюсь планом, — сказал я. — И буду благодарен за совет. В конце концов, кто лучше тебя знает, как выжить в мире, где даже вино может оказаться испытанием?
Саллос рассмеялся, и этот смех прозвучал почти искренне. Он наполнил наши кружки и поднял свою:
— За риск, который стоит того. И за друзей, готовых предупредить, когда пропасть слишком глубока.
Мы чокнулись, и на мгновение в разгромленном кабинете стало чуть светлее — будто сама атмосфера оттаяла, хоть на миг забыв о подозрениях и угрозах.