Мастер стоял у проходной ателье с пропуском, который перестал работать. Охранник — тот самый, которому он перешивал форму бесплатно, — смотрел в сторону.
— Семёныч, я не могу. Мне сказали.
— Лёш, мне шкафчик забрать. Пять минут.
— Дроздова позвонила. Сказала — не пускать.
— Ты ведь знаешь, что я тут работал.
— Знаю. Но мне за проходную зарплату платят.
Семён убрал пропуск в карман. Напёрсток — дедов, латунный, с вмятиной от осколка — лежал рядом. Он нащупал его пальцами и пошёл к остановке.
Семён заправил нитку с первого раза — без очков, на ощупь, как делал это каждое утро с того года, когда в цехе ещё стояли чугунные утюги. Машинка застрекотала. Вокруг гудели новые компьютерные станки, и от них шёл ровный электрический гул, похожий на работающий холодильник. Его «Подольская» разговаривала иначе — цокала иглой по ткани, постукивала педалью и вздрагивала на толстых швах так, что соседний стол чувствовал.
Рукав пальто лёг криво на полсантиметра. Клиентка не увидит — припуск уйдёт внутрь. Семён распорол шов.
— Семёныч, опять? — Валерия подошла со своего места, заглянула через плечо. — Там же идеально.
— Припуск гуляет. — Он не поднял головы. — На полпальца, но гуляет.
Валерия присела на край стола, как делала каждый раз, когда хотела что-то спросить, но тянула. Нитка из её волос свисала над ухом — белая, от подкладочной ткани.
— Покажи, где гуляет, — попросила она.
Семён перевернул рукав, провёл ногтем по шву изнутри. Вот здесь — ткань пошла волной, потому что верхний слой подал на долю миллиметра. На готовом пальто никто не заметит. Через два сезона — заметят.
— А на компьютерной? — Валерия кивнула на станок у окна.
— Компьютерная не чувствует ткань. Она прошивает. А ткань — живая, у неё направление, плотность. Тут припуск на два пальца нужен, а не на глаз.
Валерия промолчала. Она работала на компьютерной и шила быстрее Семёна втрое. Но к нему несли переделки.
Он заправил рукав заново и запустил машинку. Латунный напёрсток — дедов, с вмятиной от осколка — сидел на среднем пальце привычно, как второй сустав. Дед привёз его с фронта в сорок пятом и шил в нём до самой смерти. Семён надел напёрсток в первый рабочий день и не снимал с тех пор.
Дверь цеха открылась. Вошла Ксения Павловна — новая начальница, назначенная в октябре. Каблуки по плитке стучали раньше, чем она появлялась, и в цехе научились определять её настроение по частоте этого стука. Быстрый — плохо. Ровный — терпимо.
Сегодня стук был ровный.
— Доброе утро, — сказала она цеху, но смотрела на Семёна. На его машинку. На стол, заваленный выкройками. Папка с приказами лежала у неё под мышкой — она носила её всегда, как школьница дневник.
— Семён Григорьевич, зайдите ко мне после обеда.
Он кивнул, не отрываясь от шва. Ксения Павловна постояла ещё секунду и ушла. Запах её духов — сладкий, приторный — повис в воздухе цеха, где пахло только машинным маслом и хлопком.
Валерия посмотрела ему в спину, потом на дверь. Ничего не сказала.
***
Кабинет пах теми же духами, только гуще. Новая мебель, жалюзи вместо старых штор, на стене — график «Эффективность отдела по месяцам». Октябрь, ноябрь, декабрь — столбики росли. Под графиком мелким шрифтом: «Ксения Павловна Дроздова, руководитель производственного отдела».
Семён сел на стул напротив стола. Стул был новый, с хромированными ножками. Старые — деревянные, с потёртыми сиденьями — он сам когда-то чинил. Выбросили вместе с коврами.
— Семён Григорьевич. — Ксения открыла папку, не глядя на него. — Компания проводит оптимизацию производственных процессов. Мы переходим на полный цикл автоматизированного пошива.
Семён ждал. Он знал, что будет дальше, потому что за последний месяц так же вызывали троих. Михалыча из раскройного. Зинаиду со второго этажа. Петровну из приёмки. Все трое ушли «по собственному».
— Ручной пошив в текущем формате не соответствует стандартам производительности, — продолжила она. — Мы предлагаем вам написать заявление по собственному желанию. С хорошей характеристикой.
— А если не напишу?
Ксения подняла глаза. Впервые за весь разговор — посмотрела на него.
— Тогда мы переведём вас на должность технического работника. Уборка цеха, подсобные работы. Ставка вдвое ниже.
За стеной, в цехе, загудел чей-то станок. Электрический, ровный гул. Семён услышал его так, будто стены не было.
— Ксения Павловна. — Он положил руки на колени. Руки были большие, с мозолями на подушечках пальцев, с въевшимся в кожу машинным маслом. — Я работаю здесь половину жизни. Ни одной жалобы. Ни одного возврата. Спросите у клиентов, если мне не верите.
— Я не ставлю под сомнение ваш прошлый опыт, — ответила она. Голос ровный, как тот электрический гул. — Но мы не можем строить производство на устаревших методах. Ваши руки — это прошлый век.
Семён посмотрел на свои руки. Потом на её — гладкие ногти, ни одной царапины, ни одного следа от иглы.
— Прошлый век — это когда ткань чувствуешь, — сказал он. — А будущий ваш — когда прошиваешь и не смотришь.
Ксения закрыла папку. Щёлкнул замок.
— Заявление можете принести до пятницы. Характеристику я подготовлю лично.
— Я не буду писать заявление.
Она посмотрела на него так, как смотрят на человека, который не расслышал. Подождала. Потом поправила папку на столе — ровно, параллельно краю.
— Это ваше право. — Голос не изменился. — Но я обязана предупредить: должность закройщика ручного пошива сокращается с первого числа. Вариантов два. Я их назвала.
Семён встал. Стул скрипнул по новому полу.
— Ксения Павловна. Вы здесь три месяца. Я — тридцать лет. Когда вы решите, что от компьютерной машинки полезли кривые швы, — позовёте. Но я уже не приду.
Он вышел. Ксения достала телефон и набрала внутренний номер.
— Марина Сергеевна, подготовьте приказ об отстранении Губина от рабочего места. С завтрашнего дня. Да. И пропуск перекодируйте.
Положила трубку. Открыла ежедневник. Записала что-то. Перевернула страницу.
***
Утро начиналось как всегда — в шесть, по будильнику, который Семён не отключал с тех пор, как устроился в ателье. Он встал, оделся, сварил кофе в турке и выпил стоя, у окна. На остановке напротив ждали автобус те же люди, что и вчера.
Он вымыл турку. Поставил на место. Взял куртку.
Потом остановился в прихожей, потому что идти было некуда.
Руки привычно проверили карманы — ключи, проездной, напёрсток. Напёрсток он носил с собой каждый день, даже когда не шил. Латунь нагрелась от тела. Вмятина от осколка легла под большой палец.
Семён повесил куртку обратно. Сел за кухонный стол. Часы над плитой показывали шесть двадцать.
До обеда он разобрал ящик с нитками. Отсортировал по цвету и толщине — на случай, если понадобится. Потом перебрал выкройки, которые хранил дома, — старые, ещё на миллиметровке, подписанные его рукой. Пальто мужское, 52 размер. Костюм двойка, 48-й. Женский плащ — этот он чертил для выставки в девяносто восьмом.
Телефон зазвонил после двух.
— Семён Григорьевич? — Голос Аркадия, хриплый от сигарет. — Слушай, я звоню предупредить. Она тут... В общем, не приходи сегодня.
— А что?
— Пропуск твой заблокировали. Мне Маринка с проходной сказала. Я хотел... Ну, чтобы ты знал. Чтобы не стоять там.
Семён молчал. В трубке щёлкнула зажигалка — Аркадий закурил.
— Аркаш. Ты с ней разговаривал?
— С кем?
— С Дроздовой. Ты ей сказал, что я тридцать лет без единого брака?
Тишина. Потом — затяжка.
— Семён, я... Она не тот человек, с которым можно разговаривать. Она приказы отдаёт. Ты же видел, как Михалыча выдавили. И Зинаиду.
— Я спросил — ты сказал ей?
— Нет. — Аркадий выдохнул дым. Семён услышал это даже через трубку. — Не сказал. Извини.
Семён положил телефон на стол. Кофейная чашка стояла рядом — пустая, с кольцом на дне. Он смотрел на неё, как смотрят на вещь, которая только что была нужна, а теперь — нет.
На следующее утро он поехал к ателье. Не для того чтобы работать — для того чтобы забрать из шкафчика лекала и ножницы. Личные, купленные на свои. Охранник на проходной — Лёша, молодой парень, которому Семён ушивал форменную куртку бесплатно, потому что казённая висела мешком, — смотрел в сторону.
— Лёш, мне на пять минут. Шкафчик забрать.
— Семёныч, я не могу. — Лёша переложил журнал с одного края стойки на другой. — Мне сказали.
— Кто сказал?
— Дроздова. Позвонила вчера. Сказала — Губина не пускать. Пропуск недействителен.
Семён стоял с недействительным пропуском в руке. За турникетом, в пятнадцати шагах, начинался коридор к цеху. Он прошёл по нему десять тысяч раз — и утром, и ночью, когда оставался доделывать срочный заказ. Пол знал его шаги.
— Лёш. Ты ведь знаешь, что я там работал.
— Знаю, Семёныч. — Лёша по-прежнему смотрел не на него, а на журнал. — Но мне за эту проходную зарплату платят. Извините.
Из цеха вышла Валерия. Увидела Семёна через стекло, остановилась. Потом подошла к турникету со своей стороны.
— Семён Григорьевич, я вам вещи вынесу. Подождите десять минут.
Он ждал на крыльце. Февральский ветер забирался под куртку. Мимо прошли двое из раскройного — новые, молодые, нанятые после Михалыча. Не поздоровались. Не потому что злые — потому что не знали, кто он.
Валерия вернулась с пакетом. Лекала, ножницы, сантиметровая лента — всё, что помещалось в шкафчик. Она протянула пакет через щель в двери, которую придерживала ногой.
— Там ещё утюг ваш остался, паровой. Я завтра заберу.
— Спасибо, Лер.
Она помялась. Нитка снова свисала из волос — на этот раз чёрная, от габардина.
— Семён Григорьевич... Может, оно и к лучшему? Вы столько отработали. Заслужили отдых. Пенсия ведь нормальная?
Семён взял пакет. Лекала звякнули внутри — металлические, тяжёлые. Он покупал их в восемьдесят девятом, на первую зарплату.
— Пенсия нормальная, — сказал он. — Только я не на пенсию собирался.
Валерия опустила глаза. Дверь закрылась. Он постоял на крыльце ещё минуту и пошёл к остановке.
Дома положил пакет на стол. Достал лекала, разложил. Ножницы — рядом. Сантиметр — рядом. Всё на месте, как в цехе. Только цеха не было.
Два дня он не выходил из квартиры. На третий — позвонил в районное ателье на Труда.
— Здравствуйте, мне бы мастером, закройщиком. Губин Семён Григорьевич. Тридцать лет стажа, ателье на Кирова.
— Минутку. — Пауза. Шуршание бумаги. — Семён Григорьевич, простите, но нам... В общем, нам рекомендовали вас не брать.
— Кто рекомендовал?
— Я не могу сказать. Простите.
Он позвонил на Мира. Тот же ответ. Позвонил в ателье при универмаге — трубку положили после паузы, без объяснений.
Вечером набрал Аркадия.
— Аркаш. Она что, всем обзвонила?
— Семён... — Зажигалка щёлкнула. — Она разослала по профильной рассылке. Что-то вроде... Ну, что ты не справлялся с объёмами. Что отказывался осваивать новое оборудование. Что конфликтный.
— Конфликтный?
— Её слово, не моё. Я-то знаю. Но... Понимаешь, она начальник. Её бумажка — это документ. А моё слово — это слово.
— Ты мог написать. В ту же рассылку. Что это неправда.
Тишина. Длинная, как коридор в ателье.
— Мог, — сказал Аркадий. — Я... Семён, мне два года до пенсии. Если она узнает...
Семён не стал дослушивать. Положил трубку.
Напёрсток лежал на столе рядом с лекалами. Латунь потускнела — он забыл протереть. Вмятина от осколка поблестела, когда он повернул напёрсток к свету. Дед рассказывал: осколок прилетел, когда он штопал шинель командиру роты, прямо в окопе. Напёрсток принял на себя. Палец уцелел. Дед дошил.
Семён надел напёрсток на палец. Снял. Положил обратно.
На следующее утро позвонил Аркадий.
— Слушай, тут вариант есть. Знакомый на складе мебельном — им сторож нужен. Тихо, тепло. Сутки через трое. Никто не трогает. Хочешь — дам номер?
— Сторож.
— Ну да. Пока суд да дело. Чтобы не сидеть без копейки.
Семён смотрел в окно. На стройке напротив работал кран — медленно разворачивал стрелу, переносил бетонную плиту с одного места на другое. Точно и тяжело.
— Нет, Аркаш. Спасибо.
— Ну ты подумай, а? Шестьдесят один — не двадцать. Здоровье не то.
— Здоровье — моё. И руки — мои.
Он положил трубку и достал из-под кровати старый чемодан. Внутри лежала дедова ручная машинка — «Зингер», чёрная, с золотыми вензелями, тяжёлая как утюг. Он возил её с собой при каждом переезде и ни разу не включал — хранил.
Чемодан поехал в гараж.
Гараж был холодный, бетонный, с одной лампочкой под потолком. Семён перетащил туда стол из квартиры, притащил удлинитель и включил машинку. Старый «Зингер» загудел, застрекотал — тот самый звук, который он слышал в детстве, когда дед шил на кухне по вечерам. Игла поднялась и опустилась.
Семён провёл рукой по корпусу. Краска местами облезла, но механизм работал так, будто его собрали вчера.
Лампа горела над столом. Остальной гараж тонул в темноте — бетонные стены, полки с инструментом, запах масла и холода. Семён сел за машинку, положил руки на ткань и начал шить.
Первый отрез он купил на рынке — остатки, которые никто не брал, потому что партия была маленькая, а ткань — слишком плотная для обычных машинок. Для «Зингера» — в самый раз. Семён кроил по памяти, без лекал, потому что размер чувствовал пальцами. Зимняя куртка на ватине. Прямой крой, потайная молния, подклад из фланели.
Шил по ночам, потому что днём ходил в центр занятости — отмечался, заполнял бумаги, которые ничего не значили. Там к нему обращались «соискатель Губин» и предлагали вакансии: грузчик, разнорабочий, контролёр на проходной. Он расписывался, забирал направления и выбрасывал их на остановке.
Валерия позвонила через неделю.
— Семён Григорьевич, у меня знакомая — ей пальто перешить. Она хотела в ателье, но там теперь такая очередь... И шьют... Ну, вы понимаете.
— Как шьют?
— Быстро. Но подклад топорщится. И карман левый всегда ниже правого на сантиметр. Я ей сказала, что знаю мастера. Можно дать ваш номер?
Семён помолчал. Рука лежала на столе — рядом с напёрстком.
— Давай.
Знакомая Валерии пришла в гараж в субботу. Увидела бетонные стены, лампу на проводе и машинку — и остановилась в дверях. Семён это заметил.
— Мерки снимаю здесь. Шью здесь. Забираете через четыре дня.
— А... Вы точно мастер?
— Покажу, когда будет готово. Не понравится — денег не возьму.
Она оставила пальто. Семён распорол его вечером, разложил детали на столе и увидел то, чего боялся: машинный шов, ровный и мёртвый, прошил ткань насквозь, не считаясь с направлением нити. Подклад посадили криво — полсантиметра набежало. Карман действительно сидел ниже.
Он перешил всё. Четыре вечера. Каждый шов — вручную, потом закрепил на машинке. Подклад лёг так, что ткань перестала топорщиться. Карман сел на место.
Женщина забрала пальто, надела и провела рукой по боку — там, где был карман.
— Боже мой, — сказала она. — Я и забыла, что оно может так сидеть.
Семён записал её номер в тетрадку. Первый клиент.
Через неделю позвонили двое — от неё. Потом ещё один. Валерия приносила заказы тайком, оглядываясь у входа в гараж, потому что Ксения Павловна начала проверять, с кем общаются сотрудники.
— Ты осторожнее, — сказал ей Семён, принимая очередной пакет.
— А что она мне сделает? Уволит? — Валерия усмехнулась, но в глазах было другое. — Я по трудовому договору. Пусть попробует.
— Лер. Не рискуй из-за меня.
— Я не из-за вас. Я из-за них. — Она кивнула на куртку, которую он дошивал. — Люди платят деньги и хотят нормальную вещь. А им дают... Ну, вы видели.
Семён видел. С тех пор как ушёл, ателье потеряло трёх постоянных клиентов — он знал это не от Валерии, а от самих клиентов, которые нашли его через знакомых.
Рынок в субботу утром был шумный. Ветер трепал брезент палаток и молнии на куртках, которые Семён развесил на перекладине. Рядом — китайский ширпотреб вдвое дешевле: куртки в целлофане, все одного кроя, все одного цвета. Продавец-сосед разложил их штабелем на картонке.
— Батя, ты чего столько просишь? — Парень лет двадцати мял рукав Семёновой куртки. — Вон те — полторы тысячи. А у тебя?
— У меня — ручная работа. Каждый шов.
— И чё? Шов не видно. Носить — одно и то же.
Семён не стал спорить. Парень ушёл к соседу и купил куртку за полторы. Семён простоял до обеда. Продал одну — мужчине лет пятидесяти, который пощупал подклад и спросил:
— Это вы шили?
— Я.
— Где ателье?
— Гараж на Промышленной. Четырнадцатый бокс.
Мужчина кивнул, забрал куртку и ушёл. Семён свернул оставшиеся и повёз обратно. В автобусе прижимал свёрток к себе, чтобы не помять.
Вечером в гараже зазвонил телефон. Аркадий.
— Семён, я чего звоню... Она тут новенькую взяла. На твоё место. Молодая, после колледжа. Сегодня первый день.
Семён переложил трубку в другую руку. Правая была занята — держал ткань под иглой.
— На компьютерной?
— Да. Но она и ручной крой должна делать. Для «элит-линейки». Это Дроздова так назвала — «элит-линейка». Ручной пошив для дорогих заказов.
Ручной пошив. Тот самый, который «прошлый век».
— Аркаш. Ты слышишь, что говоришь?
— Слышу. — Зажигалка щёлкнула. — Она... Ксения... Она на совещании сказала, что ручной пошив — это теперь «премиум-сегмент». Что клиенты готовы платить больше за индивидуальный подход.
— Индивидуальный подход, — повторил Семён.
— Да. Только не ты, а девочка. Которая иглу держит как карандаш и не отличит саржу от сатина.
Тишина. Машинка стояла. Семён убрал ногу с педали.
— Аркаш. Ты ей это скажешь?
— Что?
— Что я это делал тридцать лет. Что индивидуальный подход — это не маркетинг, а руки. Что девочка после колледжа не сошьёт то, что шил я.
— Семён...
— Ты скажешь?
Затяжка. Длинная, как тот коридор.
— Она мне аттестацию назначила. Через месяц. Если не пройду — тоже под сокращение. Мне два года осталось, Семён. Два года.
Семён нажал «отбой». Положил телефон. Взял ткань. Нажал педаль. «Зингер» застрекотал — ровно, как стрекотал в сорок пятом, в дедовых руках.
Валерия пришла в гараж в среду. Принесла два заказа в пакете и коробку с нитками, которую стащила из цеха.
— Это «гутерман», хорошие. У нас их списали — Дроздова заказала другую марку. Дешевле. Рвутся на третьей стирке, но ей всё равно.
Семён взял коробку, открыл. Нитки были его любимые — армированные, крепкие, с шелковистым блеском.
— Лер, я тебе говорил — не рискуй.
— Их списали. Официально их нет. Если я не заберу — их выкинут.
Она села на табурет у стены и смотрела, как он шьёт. Лампа качалась от сквозняка, тени ходили по стенам. Семён работал молча — разрезал, примерял, закреплял булавками и прошивал. Каждый шов — ровный, без единого виляния.
— Семён Григорьевич. — Валерия говорила тихо, будто в гараже мог кто-то услышать. — Может, вы... Ну, может, пора? Вы же заслужили отдых. Пенсия, дача, внуки. Так все делают.
— У меня нет дачи. Нет внуков.
— Ну... Отдыхать-то можно и без внуков.
Семён остановил машинку. Посмотрел на неё — не зло, не обиженно. Как смотрят на человека, который говорит правильные слова, но не про тебя.
— Лер. Если я не шью — я не знаю, что делать с руками. Просыпаюсь утром — и руки ищут ткань. Это не работа. Это — я.
Валерия опустила глаза. Потом встала, подняла пакет.
— Здесь два пальто. Одно — перелицевать, другое — с нуля, по меркам. Заказчицы заплатят наличными.
Семён взял пакет. Валерия ушла. Дверь гаража закрылась. Ветер гудел в щелях.
Он шил до двух ночи. Напёрсток сидел на пальце — тёплый от работы, привычный. Когда отрывался от машинки, чтобы размять спину, слышал тишину — такую, какой не бывает в цехе. Ни гула станков, ни голосов, ни каблуков по плитке. Только дыхание и стрёкот «Зингера».
Первый клиент по сарафанному радио пришёл через три недели. Мужчина, лет сорока, сказал, что ему дали номер знакомые. Хотел куртку — зимнюю, на каждый день, чтобы не как у всех.
Семён снял мерки. Плечи, рукав, обхват груди. Записал в тетрадку — карандашом, как записывал всю жизнь.
— Из чего шьёте? — спросил заказчик, трогая рулон ткани на полке.
— Хлопок с мембраной, плотный. Подклад — фланель. Утеплитель — ватин.
— А молния?
— «YKK», японская. Не заедает и не ржавеет.
Заказчик осмотрел гараж. Бетонные стены, лампа, машинка на столе. Посмотрел на Семёна — на его руки, на напёрсток.
— Через сколько?
— Неделю.
— Договорились.
Семён шил эту куртку семь вечеров. Каждый шов проверял дважды — на ощупь и на просвет. Молнию вшивал вручную, потому что машинка на таком слое ткани могла дать кривой стежок. Подклад посадил так, чтобы ткань не тянула при поднятых руках.
Заказчик пришёл в субботу. Надел куртку. Застегнул. Поднял руки — проверил. Наклонился — проверил. Провёл ладонью по шву на плече — там, где рукав встречается с кокеткой.
— Вот это работа. — Он сказал это тихо, не для Семёна — для себя.
Семён отвернулся к стене. Взял со стола сантиметр и стал сматывать — не потому что нужно, а потому что нужно было куда-то деть руки.
Заказчик заплатил. Ушёл. Дверь гаража закрылась.
Семён сел на табурет. Лампа горела над машинкой. Напёрсток на пальце. Тишина.
***
Ксения Павловна закрыла ноутбук в половине восьмого. Цех опустел — последние ушли в семь, но она оставалась, потому что отчёт за квартал нужно было отправить до утра. Столбики на графике росли. Производительность — плюс двадцать два процента. Себестоимость единицы — минус тринадцать. Всё по плану.
Аркадий заглянул в дверь. Очки на лбу, куртка в руке — собирался уходить.
— Ксения Павловна, я на минуту. Подписать бы мне допуск к аттестации.
Она открыла папку, не поднимая глаз. Подписала. Аркадий стоял в дверях и молчал — будто хотел что-то добавить.
— Что ещё? — спросила она.
— Ничего. Спасибо.
Он повернулся к выходу. На вешалке у двери висела куртка Семёна — старая, рабочая, которую он забыл в цехе. Она провисела здесь три месяца, и никто не убрал, потому что все знали — чья.
Аркадий остановился. Протянул руку к куртке. Пальцы тронули рукав — там, где ткань протёрлась на сгибе. Потом убрал руку. Засунул в карман.
Ксения посмотрела на него поверх папки.
— Кстати, Аркадий Борисович. Эту куртку нужно убрать. Третий месяц висит. Если хозяин не забирает — значит, не нужна. Выбросьте.
Аркадий стоял спиной к ней. Потом достал руку из кармана, снял куртку с вешалки и аккуратно сложил. Положил на стул у двери.
— Я в утиль отнесу.
— Выбросьте, я сказала. В утиль — это документ, списание. Мне лишняя бумага не нужна. В мусорку.
Аркадий поднял куртку со стула. Посмотрел на неё. Шов на плече — ровный, без единого отклонения. Семён шил себе так же, как шил клиентам.
— Он, между прочим, вам форму перешивал, — сказал Аркадий. Тихо, почти себе. — Когда вы только пришли. Рукава были длинные — он подогнал за вечер. Бесплатно.
Ксения подняла глаза. Посмотрела на Аркадия так, как смотрят на калькулятор, который выдал лишнюю цифру.
— Аркадий Борисович. Я ценю сентиментальность, но давайте по делу. Губин не справлялся с объёмами. Отказывался осваивать новое оборудование. Создавал прецедент неподчинения. Это не я — это показатели. Вот, — она повернула к нему ноутбук, — двадцать два процента рост. Без него. Цифры не врут.
— Цифры не шьют, — сказал Аркадий.
— Что?
— Ничего.
Он стоял с курткой в руках. Ксения ждала.
— Кстати, — сказала она, открывая ежедневник. — Я слышала, он там что-то шьёт в гараже. На рынке торгует. Забавно, правда? Тридцать лет работал в ателье, а закончил на барахолке.
Аркадий не ответил. Положил куртку на стул.
— Знаете, что самое удивительное? — Ксения закрыла ежедневник. Голос стал мягче — тем специальным мягким, которым говорят «между нами». — Он ведь мог подписать заявление. Уйти достойно. С характеристикой. Я бы написала — «ценный сотрудник», «многолетний стаж», всё красиво. А он решил воевать. И чего добился? Репутация подмочена. По ателье его никто не возьмёт — я позаботилась. А мастерство... Мастерство, Аркадий Борисович, в наше время — это не руки. Это масштабируемость.
Она улыбнулась. Потом посмотрела на куртку.
— В мусорку. До завтра чтобы не было.
Аркадий взял куртку. Вышел. Дверь за ним закрылась без звука.
В коридоре было пусто. Он стоял и держал чужую куртку — ту самую, которую Семён сшил себе лет десять назад, когда импортная не легла на плечо и он сказал: «Легче самому». Подклад из фланели. Потайная молния. Шов на плече — ровный, как линейка.
Аркадий открыл мусорный бак у лестницы, положил куртку на край. Постоял.
Потом закрыл крышку, повернулся и пошёл к выходу. Зажигалка щёлкнула в кармане.
На проходной он не обернулся.