Я потеряла подругу из-за ведерка мороженого. Вернее, мне так казалось целую неделю.
А началось все просто: я приехала в гости к Инессе и привезла ей и ее детям гостинцы. Подруга открыла не сразу. Из-за двери доносился визг, грохот, потом что-то упало и разбилось с тонким фарфоровым звоном. Инесса распахнула дверь, дунула на свою челку и улыбнулась:
– Варя! Ну, наконец-то! Проходи, у нас тут, как и всегда, цирк.
Мы дружили давно, с тех пор как наши дачные участки оказались через сооруженный в складчину забор. Она была намного моложе меня, но это не мешало нам тепло общаться. Летними вечерами мы пили чай на ее веранде, говорили обо всем подряд, о мужьях, о детях и о том, что жизнь устроена несправедливо, но жить все равно надо.
Инесса была из тех женщин, которым хочется помогать, мягкая, уступчивая и вечно виноватая перед всеми.
Я к ней привязалась, как к младшей сестре, которой у меня никогда не было.
***
Я разулась, прошла на кухню. Пахло кислыми щами и подгоревшим маслом, на подоконнике в стакане с водой стоял укроп. Дети, Ульяна и Тимофей, сидели в гостиной перед экраном телевизора и смотрели мультики. Ульяна, старшая, тихая девочка с косой до лопаток, была серьезна не по возрасту.
Тимофей, младший, был полной ей противоположностью, крепкий, горластый, с вечно ободранными коленками.
– Я вам мороженое принесла, – сказала я, доставая из пакета ведерко. – Пломбир, настоящий, с фабрики.
Инесса обрадовалась, достала две одинаковые пиалы и разложила десерт поровну, ложка в ложку. Дети схватили угощение и убежали к телевизору.
Мы сели пить чай. Инесса рассказывала про ремонт, про то, что Тимофей в садике опять подрался, и воспитательница вызывала ее на разговор. Потом она вдруг помрачнела:
– Эдик вчера звонил. «Маме картошки надо», «маме лекарства надо, денег скинь». Сам рядом живет, но нет, все я должна делать.
Эдик – это младший брат Инессы. Я видела его однажды на даче, он приехал, забрал у нее банки с вареньем и уехал. Он никогда не помогал Инессе, но она его вечно оправдывала, мол, у него и своих забот полно.
– Ну а ты? – спросила я.
– Ну а что я? Купила что надо и отвезла. Мать обидится ведь.
Я хотела сказать, что мать почему-то обижается только на нее, а на Эдика никогда, но не успела. Из комнаты раздался рев.
***
Тимофей стоял посреди комнаты, красный, мокрый от слез, и тыкал пальцем в Ульяну. Та сидела со своей пиалой в руках и крепко прижимала ее к груди.
– Она не дает! – орал Тимофей. – Я хочу еще! У нее много!
У нее было ровно столько же. Просто он свое проглотил в три укуса, а она ела медленно, маленькой ложечкой, растягивая удовольствие.
Я присела рядом с Ульяной и сказала мальчишке:
– Я принесла мороженое на двоих, поровну. Тима, ты уже съел свою порцию.
И тут влетела Инесса.
– Уля, ну что ты жадничаешь? – воскликнула она. – Дай Тимоше! Он же маленький!
Разница в возрасте у детей была небольшая, всего-то два года. Но подруга моя попросту забрала у дочери пиалу, выскребла оттуда половину и переложила сыну. Тимофей мгновенно замолчал и принялся есть, то и дело победно поглядывая на сестру.
Ульяна отвела глаза и уставилась на ковер. Мне стало очень неприятно.
– Ина, – сказала я, стараясь держать голос ровным. – Зачем ты это делаешь?
– Что?
– Забираешь у старшей, чтобы отдать младшему. Он не маленький, он прекрасно понимает все. Он сейчас усвоил: стоит поорать, и тебе отдадут чужое. Ты хоть понимаешь, кого ты из него растишь?
Инесса тут же вспыхнула.
– Варя, это мои дети! Мои! Я сама знаю, как их воспитывать. Он маленький, ему нужно уступать!
– А ей не нужно? С ней ты справедливо поступаешь? Она живой человек, Инесса, а не обслуга при братике!
– Ты не мать, тебе не понять!
Коротко и точно, под дых. Инесса знала. Знала про все мои попытки и потери. Это была моя боль, и она ей воспользовалась. Меня скрутило изнутри, и я на секунду потеряла голос, сглотнула всухую, переждала. Сколько лет прошло, а рана не зарубцевалась…
Я решила не оставаться больше и пошла к двери. И тут в дверь позвонили.
***
Инесса вздрогнула. Пошла открывать, и я заметила, что она на ходу одернула кофту, расправила плечи, словно готовясь к чему-то привычному и неприятному.
На пороге стоял грузный мужчина с пакетом из магазина. Лицо помятое, тяжелое, глаза наглые. Эдик, легок на помине.
Он прошел мимо Инессы, даже не разулся. На линолеуме остались мокрые, грязные следы от ботинок.
– Инеска, я на минуту. Мать сказала, ты борщ варила. Дай мне с собой, а то я не обедал.
Инесса кинулась к плите, достала кастрюлю, потом контейнер и начала наливать.
– И хлеба отрежь, – бросил Эдик.
Он сел на мой стул, увидел на столе пирожки и без спроса потянулся к тарелке.
– О, пирожки! С чем?
– С капустой, – ответила Инесса. – Это Варя принесла...
– Ну и ладно, – он сгреб штук пять в свой пакет. – Мать тоже хочет, я ей завезу.
Я стояла у стены и не могла пошевелиться, потому что передо мной была та же сцена, один в один. Младший орет и хватает чужое, старшая отдает и отворачивается. Только теперь старшей была не Ульяна, а сама Инесса.
Эдик запихнул контейнер в пакет, вытер руки о чистое полотенце, висевшее на ручке плиты, и двинулся к выходу.
– Ладно, я погнал. Скинь денег на карту, матери картошки надо купить.
Инесса кивнула привычно и покорно, точь-в-точь как Ульяна. Эдик ушел. Дверь хлопнула, и на кухне стало очень тихо.
***
Инесса стояла у плиты, держала половник и смотрела куда-то в пустоту. И я не выдержала:
– Ина, ты ведь сейчас сама все видела, – сказала я.
– Ты не понимаешь, – она мотнула головой, но голос был не злой, а растерянный. – Он младший. Мама всегда говорила: младшим надо уступать. Он слабее, он не устроен, ему тяжелее...
– Ина, – я заглянула ей в глаза. – Ему не тяжелее. Ему удобнее. Это разные вещи. Ты всю жизнь отдаешь: борщ, деньги, варенье, себя. И Ульку учишь тому же. Она у тебя уже сейчас взрослая, а знаешь почему?
– Замолчи, – выдохнула Инесса, но не со злостью, а с мольбой. – Просто… замолчи, ладно?
Она еще держалась, еще искала, за что зацепиться. И тут из комнаты раздался голос Тимофея, громкий и хозяйский:
– Уля! Подай мне сок! Быстро!
И Ульяна ответила:
– Сейчас.
Половник выскользнул из Инессиных пальцев и громыхнул о раковину. Она закрыла лицо руками и заплакала. Из комнаты выглянула Ульяна, посмотрела на мать, потом на меня, подошла и обняла Инессу за бедро, выше она просто не доставала.
Инесса присела, обхватила дочку, прижала к себе и прошептала:
– Прости меня. Прости.
Тимофей стоял в дверях с перемазанным мороженым лицом и хлопал глазами, впервые в жизни не понимая, почему никто не бежит выполнять его требования. Я оделась и закрыла за собой дверь. Я не обиделась, просто им нужно было побыть втроем.
***
Через неделю Инесса позвонила.
– Эдик приезжал за котлетами, – сообщила она. – Я не открыла. Он названивал, потом мать позвонила, кричала. Я трубку положила. Руки тряслись, Варь. До сих пор трясутся. Но я сказала обоим «нет».
А еще через месяц я снова пришла к ним с ведерком пломбира. И Ульяна впервые за все время съела свою порцию целиком, до самого дна, никому не отдав ни ложки.
Возвращаясь домой, я долго думала над тем, правильно ли я поступила. С одной стороны, я влезла со своим самоваром в чужую семью. С другой же, мне просто больно было смотреть на происходящее. Или все же я должна была промолчать и не лезть не в свое дело?
Вы из тех, кто дочитывает до конца. Мне такие читатели дороги. Подписывайтесь — буду стараться для вас